Из всех поэтических влияний, воспринятых П.Я., некрасовское, конечно,-- самое сильное, наиболее ему родственное и органически, наследственно им усвоенное. Кроме Некрасова, на П.Я. сильно влияли Лермонтов, Тютчев, Полонский, Гейне, поэты итальянского Risorgimento и Бодлер, которого он первый стал переводить на русский язык. Но об этих влияниях я сказал бы, что они воспринимались Якубовичем уже преломленными сквозь некрасовскую призму. В особенности это заметно на Лермонтове, которому Некрасов был столько же преемственно обязан своим стихом и сильною простотою поэтической фразы, как П.Я. преемственно обязан Некрасову. Впоследствии П.Я. перевел из Фр. Боденштедта "Затерянные стихотворения М.Ю. Лермонтова". Перевод этот очень любопытен именно в том отношении, о котором я только что говорил: Лермонтов в нем чувствуется, но профильтрованный чрез Некрасова.
Навсегда осталась некрасовская муза жить в сердце Якубовича -- и не раскаялась. Нет сомнения, что ее новое помещение оказалось много теснее, чем только что покинутая ею храмина великого поэта. П.Я.-- не великий, быть может, даже небольшой поэт, и не было в нем ни сил для некрасовского размаха, ни красок для некрасовской яркости. Но тем не менее, поселившись в сердце Якубовича, так сказать, на вдовьем положении, некрасовская муза должна была почувствовать себя в некоторых отношениях даже лучше, чем жилось ей в сердце великого "Рыцаря на час". Прежде всего она увидала себя среди такой хрустальной чистоты, в обители такой высокой морали общественной и личной, какие разве в тоскливых снах и в недостижимом идеале грезились страдальческой душе Некрасова, отравленной мутною пестротою бурной и широкой жизни полупоэта, полудельца. А затем -- того элемента, которым привыкла она питаться,-- любви к народу и готовности деятельно служить ему,-- она нашла опять-таки запасы неслыханные и невиданные. Там были мечты и тоскливые грезы о деятельности, здесь -- живая и требовательная деятельная явь. Любовь к народу "кающегося дворянина", мощная словом обличительного стыда и стонами совести, угрызаемой зрелищем страдающего народа, поблекла пред любовью демократа, мощною непосредственным творчеством дела, которое не замедлило одеть руки Якубовича в кандалы и перебросить его в каторжные норы Кары и Акатуя.
Некрасов предсмертно произнес слишком строгий, но все же и небеспричинный суд над своею славою:
Знай, дитя: ей долгим, ярким светом
Не гореть на имени моем:
Мне борьба мешала быть поэтом,
Песни мне мешали быть бойцом.
И -- закончил великим пророчеством:
Кто, служа великим целям века,
Жизнь свою всецело отдает