— Все равно мне теперь! Кого мне беречься? Чего бояться? Хуже, чем ты поступил со мною, мне ни от кого быть не может… Все равно!
— Да мне-то не все равно! — почти зарыдал Тимофей. — Матушка! Ульяна Митревна! Ведь, если ты теперь себя обнаружишь, следствие начнется… никакие свидетели мне не помогут, никакой присяге суд веры не даст… Убивцем меня сделают! На Сахалин мне идти! За что? Матушка! Ульяна Митревна! Себя погубишь, меня погубишь… Усмири себя! Пожалей!
Он стал на колени и ползал, целуя подол ее рубахи.
— Уйди, — хрипела она, — уйди, тварь!.. Видеть тебя не могу… Убью я тебя! Уйди…
Она повалилась ничком на постель. Тимофей вышел. Несмотря на все свое самообладание, на этот раз он оплошал — на нем лица не было, так что хозяева переполошились.
— Что? Храни Бог, не захворала ли сама-то?
Тимофей сделал страшное усилие и отвечал с натянутою усмешкою.
— Не то что захворала, а блажит с похмелья… Приступа к бабе нет!
— То-то, слышим, шумите в каморе…
— На том простите…