-- До самой Гатчины. Въ Гатчинѣ сталъ колебаться, не ошибиться бы. Ну, думаю, потерплю до Луги, авось обнаружить себя чѣмъ-нибудь мой революціонеришка. Тогда ему тутъ и капутъ. Но вмѣсто того вы такъ прекрасно себя аттестовали.
"И терпентинъ на что-нибудь полезенъ!" подумалъ я, бросая благодарный взглядъ на листъ "Новаго Времени".
Затѣмъ до Пскова ѣхали мы уже безъ всякихъ недоразумѣній, даже водки выпили и ветчиною закусили. Въ Псковѣ попутчикъ мой вышелъ, разсыпаясь въ чувствительныхъ словахъ, какъ онъ меня полюбилъ, и какъ ему пріятно было со мною ѣхать, и въ умилительнѣйшихъ извиненіяхъ, что сперва хотѣлъ было меня застрѣлить.
-- Послушайте,-- говорю.-- Вѣдь все-таки скандалъ, преступленіе... Пришлось бы вамъ отвѣчать, ну, хоть за самоуправство.
-- О, нѣтъ! Разъ я увѣренъ, что вы революціонеръ, какое же самоуправство? Революціонера можно!
-- Вы увѣрены?
-- Еще бы нѣтъ!
-- Но вообразите себѣ: вотъ убиваете вы свой "экземпляръ", опредѣляя его по предчувствію тамъ или чутью своему, и на экземплярѣ,-- возьмите хотя бы меня для примѣра,-- не оказывается никакихъ революціонныхъ примѣтъ, но, напротивъ, легальнѣйшій паспортъ и свидѣтельство о служебной командировкѣ?
-- Это ничего. Я сказалъ бы, что вы хотѣли меня экспропріировать, и я убилъ васъ въ законной самозащитѣ.
-- Это тоже можно?