Король
От всей души. Я очень рад, что Гамлет
Склонился к этому -- и я прошу вас
Еще сильней возвысить и возжечь в нем
Желание таких увеселений.
Замечательная по политическому цинизму записка "О цензуре в России и книгопечатании вообще", составленная пресловутым Фаддеем Булгариным вскоре после 14 декабря, вполне откровенна на этот счет: "С этим (литературным) классом гораздо легче сладить в России, нежели многие думают. Главное дело состоит в том, чтобы дать деятельность их уму и обращать деятельность истинно просвещенных людей на предметы, избранные самим же правительством, а для всех вообще иметь какую-нибудь одну общую маловажную цель, например театр, который у нас должен заменить суждение о камерах и министрах. Весьма замечательно, что с тех пор, как запрещено писать о театре и судить об игре актеров, молодые люди перестали посещать театры, начали сходиться вместе, толковать вкось и впрямь о политике, жаловаться на правительство даже явно. Я в душе моей уверен, что сия неполитическая мера увлекла многих юношей в бездну преступлений и в тайные общества".
И власть согласилась с Булгариным. В 1828 году последовало разрешение печатать театральные рецензии и "в самом театре выражать свое удовольствие игрою артистов аплодисментами или иными знаками".
Как мы видим, булгаринская записка есть лишь расширенное рассуждение на тему лаконического Тацитова анекдота, и что умел понять умный, практический римский Август, то принял к сведению и к руководству русский Николай. Бесчисленны факты его терпимости к театральному остроумию. Свидетельство -- не только лично им разрешенный "Ревизор", но и множество анекдотов в мемуарах современников, показывающих, что Николай обладал искусством faire bonne mine au mauvais jeu {Делать хорошую мину при плохой игре (фр.).} даже при прямых эпиграммах по собственному адресу, вроде знаменитой выходки Живокини насчет Государственного совета. По Светонию, тою же терпимостью отличались цезари Юлио-Клавдианской династии, большие аристократы и большие театралы. Но при Николае же театральные рецензии цензуровались министром Двора, причем шеф жандармов Бенкендорф то и дело передавал князю Волконскому мнения и указания самого Государя. Таким образом, фактически театр был поставлен под прямой надзор жандармского корпуса, чего, к слову сказать, и требовал тот же Булгарин в той же записке, указывая на безусловную необходимость подчинить цензурование театральных пьес и периодических изданий Министерству внутренних дел по части высшей полиции. "Это потому, что театральные пьесы и журналы, имея обширный круг зрителей и читателей, скорее и сильнее действуют на умы и общее мнение. И как высшей полиции должно знать общее мнение и направлять умы по произволу правительства, то оно же и должно иметь в руках своих служащие к нему орудия".
"Тяжба" Гоголя была разрешена к представлению лично Дубельтом, рукопись "Горе от ума" была собственностью Булгарина, о "Ревизоре" я упоминал выше.
Русский театр рассматривался властью искони как школьник, которому дозволяется веселиться, но -- под внимательным надзором строгого гувернера. Все в порядке -- пряник; брыкнул в сторону -- розга. О том, как публика принимала спектакль, докладывалось генерал-губернаторам, а то и самому Государю. За шиканье или свисток можно было очутиться в деревенской ссылке (Катенин). Чрезмерные овации танцовщице Тальони в Москве вызвали командировку из Петербурга особой комиссии -- для расследования, не кроется ли за сим какого-либо злоумышления. Как театральная рецензия влекла за собою политические последствия, знаменитейший пример -- гибель "Московского телеграфа", закрытого за статью Полевого о трагедии Кукольника "Рука Всевышнего отечество спасла". Власть вмешивалась даже в техническую сторону статей о театре. Сохранилась любопытнейшая переписка между министром Двора Волконским и Бенкендорфом, возникшая из-за длиннот рецензии на оперу "Семирамида", напечатанной в "Северной пчеле".