Людмила Александровна. Не все ли равно? Не все ли равно?
Быстро уходить,
Олимпіада Алексѣевна ( входить справа). Батюшки, какой мрачный! Что съ вами? или въ лѣсу знакомый медвѣдь умеръ?
Сердецкій. Вотъ что, Олимпіада Алексѣевна. Я возлагаю на васъ большую надежду -- на счетъ Людмилы Александровны...
Олимпіада Алексѣевна. Ну-съ?
Сердецкій. Она, въ послѣдніе дни, изъ всѣхъ своихъ только къ вамъ и относится дружелюбно, только васъ одну еще и любитъ.
Олимпіада Алексѣевна. Умная женщина,-- потому меня и любитъ. Степанъ Ильичъ, супругъ мой, даже Петька Синевъ всѣ норовятъ осудить меня за мой веселый нравъ, всѣ мораль мнѣ читаютъ. А Людмила -- ни-ни! И умна. Не судитъ и судима не будетъ. Ну что? Кому надо? Вѣдь это послѣднее пламя: доживаю свой вѣкъ. Доживу, и кончено. Уйду въ благотворительность, стану дамою-патронессою. Такое лицемѣріе на себя напущу,-- чертямъ тошно будетъ. Знаете поговорку: "когда чортъ старѣетъ, онъ идетъ въ монахи". Такъ и я. Много-много, если иной разъ съѣзжу за границу инкогнито и припасу тамъ себѣ на голодные зубы, какого-нибудь тореадора.
Сердецкій. Простите, голубушка, разстроенъ я, не до шутокъ мнѣ. Вотъ что: приглядите вы за Людмилою Александровною, не оставляйте ее одну...
Олимпіада Алексѣевна. Я и то уже глазъ съ нея не свожу.
Сердецкій. Можетъ быть, ваше общество развлечетъ ее немного.