Лештуковъ. Но картина отъ этого потеряетъ?
Ларцевъ ( послѣ некотораго колебанія). Нѣтъ. Еще третьяго дня утромъ, когда я спорилъ съ Альберто, Джулія была моимъ откровеніемъ, моимъ вдохновеніемъ. Но послѣ этого мазка -- помните, я вамъ говорилъ? Миньона вся y меня тутъ.
Показываетъ на лобъ.
Лештуковъ. Въ такомъ случаѣ, Ларцевъ, мой дружескій совѣтъ вамъ: уѣзжайте отсюда. Оставьте вы этихъ людей съ ихъ страстями и бурями. Они безхитростныя дѣти земли. День ихъ вѣкъ ихъ. Въ страсти удержа нѣтъ: она ихъ право, ихъ логика. А вы рисковать собою не имѣете права. Вы талантъ, вы гражданинъ грядущихъ поколѣній. Пусть ихъ мирятся, ссорятся, какъ хотятъ. Вы имъ ничѣмъ помочь не можете. Уѣзжайте.
Ларцевъ. Досадно, Дмитрій Владимировичъ, за труса почтутъ.
Пѣніе и музыка наверху прекратились; слышно, какъ хлопнула крышка піанино, задвигали стульями; затѣмъ по улицѣ мимо дверей, слѣва направо проходятъ Амалія подъ руку съ Кистяковымъ, Берта съ Леманомъ, Франческо и Джованни.
Лештуковъ. А, полно. Словно васъ не знаютъ.
Ларцевъ. Оно, положимъ: картину писать настроеніе нужно. А какое ужъ тамъ настроеніе, коли одна на шею вѣшается, А другой за угломъ съ ножомъ сторожитъ? Онъ-то, пожалуй, вретъ -- меня не убьетъ, А вотъ какъ бы я его подъ горячую руку не ухлопалъ.
Лештуковъ. Вотъ видите.
Ларцевъ . Я, парень смирный, не изъ брыкливыхъ телокъ. Но при мнѣ языкомъ болтай -- рукамъ воли не давай. Не выношу кулачной расправы и поножовщины этихъ. Ничего тогда не помню: въ глазахъ скачутъ красные мальчики, все въ туманѣ -- и я способенъ натворить Богъ знаетъ чего. Силищу-то мою проклятую вы знаете.