Лештуковъ. Вы сами видѣли, какъ она вошла и вышла. Что же спрашивать, Альберто?
Альберто. Синьоръ, я говорилъ съ вашимъ другомъ; я просилъ его, молилъ, грозилъ, наконецъ. Ему все равно. Онъ сердца не имѣетъ; не жаль ему бѣднаго малаго. Хорошо же. Теперь пусть онъ бережется.
Лештуковъ. Ахъ, Альберто! Что вы только, безумный человѣкъ, съ собою дѣлаете?
Альберто. Вы, синьоръ, должно быть, очень счастливо любите, иначе вы поняли бы меня. Вы большой баринъ, я мужикъ, простой матросъ. Но сдѣланы мы изъ одного тѣста. И посмотрѣлъ бы я, что стали бы вы дѣлать, если бы... Можно все говорить, синьоръ?
Лештуковъ. Говорите.
Альберто. Если бы ходила позировать къ вашему другу и оставалась съ нимъ съ глазу на глазъ каждый день по три часа не Джулія, А синьора Маргарита?
Лештуковъ. Что за вздоръ, Альберто? При чемъ тутъ синьора Маргарита?
Альберто. Простите; вы дали мнѣ право говорить; я такъ и сказалъ, какъ думалъ. Потому что я хочу, чтобы вы меня, какъ слѣдуетъ, сердцемъ поняли. Не смущайтесь, синьоръ: разговоръ этотъ между нами.
Отступилъ и быстро исчезъ въ наступающихъ сумеркахъ. На улицѣ вспыхнулъ электрическій фонарь. Лештуковъ медленно запираетъ дверь--окно и задергиваетъ нижнюю частъ его занавѣскою, потомъ проходитъ къ себѣ въ кабинетъ. Свѣтъ падаетъ только изъ верхнихъ стеколъ. Маргарита Николаевна, въ голубомъ шелковомъ платкѣ, на плечахъ, спускается внизъ по большой лѣстницѣ.
Маргарита Николаевна ( садится въ качалку). Кажется, Альберто былъ? Драма все еще продолжается?