Маргарита Николаевна. Кажется, ты уже не Вильгельма, А меня убить хочешь?
Лештуковъ. Въ самомъ дѣлѣ не знаю, что лучше,-- отдать тебя твоему... собственнику, или убить тебя, вотъ на этомъ мѣстѣ, и самому умереть съ тобою.
Маргарита Николаевна. Тѣ, кого на словахъ убиваютъ, два вѣка живутъ.
Лештуковъ. Не шути! Не время. Не дразни дьявола, въ борьбѣ съ которымъ я изнемогаю.
Маргарита Николаевна. Ты невозможенъ. Шумишь такъ, что весь домъ разбудишь. Чего ты хочешь? Развѣ я тебя не люблю? Ты не смѣетъ этого сказать. Да, не смѣешь. Пусть будетъ по-твоему: я труслива, я мелка, я не могу отвѣчать на твое чувство съ тою силою, какъ ты желаешь. Но, какъ я могу и умѣю, я тебя люблю и надѣюсь любить очень долго. Ты человѣкъ независимый. Самъ себѣ судья, никто тебѣ не страшенъ. А я сама себя нисколько не боюсь, людей же ужасно. Я тебѣ говорила, что если бы открыто сошлась съ тобою, то измучила бы и самое себя, и тебя. Жаль, нельзя попробовать. Это было бы лучшимъ лекарствомъ отъ твоей болѣзни мною.
Лештуковъ. Болѣзни?
Маргарита Николаевна. Да, ты любишь меня неестественно, ты слишкомъ полонъ чувствомъ ко мнѣ. Я не могу вѣрить въ нормальность такой страсти. Право, ты на любви ко мнѣ немножко сошелъ съ ума, какъ другіе бываютъ помѣшаны на римскомъ папѣ, на свадьбѣ съ китайскою императрицею... Я твоя манія, твоя болѣзнь. И это очень утѣшительно. Отъ болѣзни вылечиваются, отъ любви никогда.
Лештуковъ. Это недурно сказано. Ты умна!
Маргарита Николаевна. Дурой меня еще никто не считалъ, хотя я иногда веду себя, какъ дура. Если бы не маленькое сумасшествіе, могъ ли ты полюбить меня? Я совсѣмъ не въ твоемъ характерѣ. Взгляды на общество y насъ разные. Требованія отъ жизни тоже. Ужъ одна возможность огласки представляется мнѣ такимъ страхомъ, что, право, мнѣ не пережить его... Я зачахну, я захирѣю.
Лештуковъ. А тебѣ не страшно, что я могу дойти до презрѣнія къ тебѣ? Мнѣніе нѣсколькихъ ханжей и кумушекъ тебѣ дороже моего?