Рехтбергъ. Если почтеннѣйшее общество разрѣшить мнѣ, я позволю мнѣ замѣтить, что упреки очаровательной Берты Ивановны нѣсколько слишкомъ романичны. Трагическіе аффекты хороши подъ этимъ яхонтовымъ небомъ, въ этой раскаленной атмосфере, среди первобытныхъ натуръ, которыя... э... э... э... которыя, конечно, весьма живописны, однако, нельзя не сознаться, что эти живописные люди полускоты, господа. Хе-хе-хе! Звѣри. Полагаю, что между дикою страстью подобнаго субъекта и любовнымъ расположеніемъ просвѣщеннаго индивидуума...
Маргарита Николаевна ( Амаліи). Господи! какъ скучно! И слушать этихъ субъектовъ и индивидуумовъ до самаго Петербурга!
Рехтбергъ ( къ женѣ). Вы сказали?
Маргарита Николаевна. Я -- Амаліи.
Рехтбергъ. Такъ вотъ-съ: есть разница. Было бы нелѣпо и дико, если бы мы, люди интеллигентные, начали драться изъ-за женщинъ, какъ какіе-то львы или тигры. Гуманность, цивилизація...
Лештуковъ. Просто не смѣемъ.
Рехтбергъ. Вы хотите сказать...
Лештуковъ. Не смѣемъ,-- и все тутъ. А не смѣемъ потому, что плохо любимъ. Не женщину любимъ, А свою выдумку о женщинѣ. Да. И всѣ мы, люди интеллигентнаго дѣла, люди нервовъ и мыслительной гимнастики, такъ любимъ: на половину. Наша любовь что мертвая зыбь: она тебя измочалить, но утопить не утопить, ни счастливо на блаженный берегъ не вынесетъ. Все сверху. Вонъ, какъ эти волны... Ишь, какъ безпокойно суетятся и лижутъ сѣрые камни. А что въ нихъ? Только, что красиво испестрили море. Волна набѣгаетъ и разбивается. Чувство приходитъ и уходитъ. Одна волна покрываетъ другую. Минуту счастья смываетъ день постыднѣйшихъ страданій. Поцѣлуй окупается подлымъ обманомъ, за полосу позора платитъ полоса наслажденія... Все волны и только волны... И когда чувство спрашиваетъ y неглупаго человѣка: "стоить ли?"....
Покуда, Лештуковъ говоритъ, на маринѣ нѣкоторое оживленіе: входить съ группою провожатыхъ депутатъ Пандольфи, очень изящно одѣтый господинъ среднихъ лѣтъ,-- многіе снимаютъ передъ нимъ шляпы, онъ нѣкоторымъ дружески жметъ руку, другимъ кланяется, ему подаютъ лодку нѣсколько параднѣе другихъ, въ рукахъ y него огромный букетъ. Джованни и Франческо подходить къ Пандольфи и
вступаютъ съ нимъ въ почтительный разговоръ. Нѣсколько разъ взглянувъ въ сторону Маргариты Николаевны, Пандольфи говоритъ что-то Франческо, передаетъ ему букетъ и сходить въ лодку.