Хлопоничъ. Я только осмѣливаюсь, что... зачѣмъ же вашему сіятельству... такое-съ дерзновенное? Вѣдь времена текутъ-съ... новыя y насъ нынѣ времена! Только и слуховъ-съ въ Петербургѣ, чтобы этому быть... кхе-кхе... событию-съ: то-есть... я осмеливаюсь... что... будто... отберутъ y насъ крестьянъ? Правительство якобы рѣшило... извините за выраженіе, освободить хамовъ сихъ...
Князь. И пускай освободитъ! Отлично!
Вихровъ. Отлично!
Ковчеговъ. Да, хорошо поддакивать, когда ни кола, ни двора. A y меня триста душъ... благопріобрѣтенныхъ.
Князь. Давно пора!
Хлопоничъ. А я такъ позволю себѣ замѣтить, ваше сіятельство, что сомнѣваюсь... Ничего не будетъ!.. Десятки лѣтъ слухи ходятъ, a все въ пустышку... Были господа и были рабы, будутъ рабы и будутъ господа... Какъ быть премѣнѣ законамъ міра сего? Преувеличиваютъ.
Князь. Нѣтъ, Хлопоничъ, будетъ воля, непремѣнно будетъ. Великое время наступаетъ для Россіи. Не тоскуй о прошломъ. Не знаю, что дастъ будущее, a прошлое и настоящее наше -- тьма кромѣшная, скрежетъ зубовный. Ты думаешь, жизнь вокругъ насъ? Нѣтъ, мерзость, запустѣніе, гнилое дупло, обросшее поганками. Я, ты, Муфтель, Олимпіада, всѣ кругомъ -- поганки. И не наша въ томъ вина: не могли мы другими быть. Изъ поганаго дупла выросли, поганы и мы. Срубятъ дуплистый дубъ,-- не станетъ и поганокъ. Къ чорту насъ, къ чорту... Только чортъ-то захочетъ ли взять? Пожалуй, назадъ приведетъ: такіе голубчики, что и ему не надобны... Я счастливъ, что сынъ мой будетъ принадлежать свободной Россіи. Ужъ не будетъ такъ, что тридцать тысячъ душъ жѣвутъ, чтобы кормить и баловать постылаго и ненужнаго никому человѣка, вродѣ... вродѣ меня!
Myфтель. Это -- что же? Я, ваше сіятельство, всю жизнь... хоть и кровь отдать!
Князь. Знаю.
Хлопоничъ. Обижать изволите: развѣ бремя ваше кому въ тягость? Въ сладость оно намъ, ваше сіятельство, вотъ что!..