-- Ты не казакъ.
Ридо долго смотрѣлъ мнѣ въ глаза -- взглядомъ пронзительнымъ, глубокимъ, голубымъ. У него было лицо добродушнаго бюргера, торгующаго москотильнымъ товаромъ, сандаломъ, мускатнымъ орѣхомъ, а совсѣмъ не плотью и кровью человѣческою.
И вотъ лѣзетъ онъ правою рукою въ карманъ, достаетъ свой бумажникъ и выкладываетъ предо мною -- возвратно -- мои пятьсотъ рублей.
-- Спрячь.
-- Ты отказываешься?
-- Нѣтъ, напротивъ, соглашаюсь. Сегодня же, въ эту ночь, мы ихъ распотрошимъ. Но денегъ твоихъ впередъ брать не желаю. У всякаго другого взялъ бы -- у тебя не возьму. Когда дѣло будетъ сдѣлано, тогда заплатишь. И заплатишь столько, сколько захочешь заплатить. Для другого я въ такую затѣю безумную не вмѣшался бы даже за десять тысячъ рублей, а для тебя теперь -- хоть вовсе ничего не плати: пойду даромъ.
А затѣмъ онъ шепнулъ шинкарю слово. И понемногу начали приходить къ намъ, въ каморку, одинъ по одному, разные люди. То -- темные, дикіе, страшные, неизвѣстные мнѣ люди со дна. То -- совсѣмъ приличные, обыденные горожане, которыхъ я зналъ даже по имени, и которые меня знали, но теперь мы глядѣли другъ на друга, какъ незнакомые, и не признавались не только словомъ, но хотя бы жестомъ, хотя бы взглядомъ, что когда-либо въ жизни встрѣчали другъ друга.
Со всѣми приходящими Ридо говорилъ что-то словами, которыхъ я не понималъ. Одни соглашались и оставались, другіе отказывались и уходили. Осталось шесть человѣкъ, Ридо -- седьмой, я -- восьмой.
Была черная ночь. И мы, восьмеро, вошли въ черную ночь. И по мѣрѣ того, какъ мы шли къ городу, число наше таяло. Но я ни разу не успѣлъ замѣтить, когда отставалъ отъ насъ тотъ или другой. Они расточались въ ночи, какъ нечистые духи.
Когда мы очутились на пустырѣ, въ пятистахъ шагахъ отъ казачьяго поста, гдѣ спали мои недруги, насъ осталось, изъ восьми, всего двое: я и Ридо.