-- Теперь, братъ, больше учить меня тебѣ не придется, -- съ насмѣшкой возразилъ осетинъ, -- что ты мнѣ можешь сдѣлать? Св. Илья защититъ меня отъ тебя во всемъ. Я молился ему и о своемъ тѣлѣ, и о своихъ дѣтяхъ, и о скотѣ, и о ячменѣ...
-- Но ты не молился о своей папахѣ! замѣтилъ нечистый и съ хохотомъ дунулъ на дерзкаго осетина; папаха слетѣла съ головы послѣдняго и покатилась вдоль по ущелью... Бѣдный осетинъ бросился догонять свою шапку и спрятанные въ ней рубли; вотъ-вотъ уже настигъ, протянулъ руку, чтобы схватить папаху, а ее подняло новымъ вихремъ и понесло дальше; то же повторилось и въ другой, и въ третій разъ; измучился осетинъ, а перестать гнаться за папахой не можетъ: еще бы! не малыя деньги зашиты въ ней!..
-- Эй, ты! кричитъ онъ злому духу, -- отдай папаху! пошутилъ, да и будетъ!
-- Отдамъ, только попроси у меня прощенія и поклянись, что больше не будешь меня бранить.
Озлился, осетинъ.
-- Ну, ужъ этого ты не дождешься! Скорѣе я до скончанія вѣка прогоняюсь за этою папахой, чѣмъ буду просить прощенія у такой донгузъ {По-татарски -- свинья.}, какъ ты!
-- Гоняйся! коротко отвѣтилъ духъ и исчезъ. А злополучный осетинъ и по сію пору мечется въ горныхъ ущельяхъ, ловя свою драгоцѣнную, вѣчно ускользающую отъ него папаху. Видали его и на Казбекѣ, и въ Кайшаурахъ, и въ Кабардѣ, и въ Дагестанѣ: носится бѣднякъ, какъ вихорь, по всему Кавказу игрушкой оскорбленнаго бѣса, и не остановиться ему, согласно собственной своей клятвѣ, до самаго свѣтопреставленія.