Когда я прочел эту страницу, мне живо представился в символе этого барчука, покрывающего великолепным баритонным тенором гремящий рояль,-- в то время как под окном помирает над ним со смеха грязный и злобный "стерва-мужик", зверь Аким,-- никто иной, как сам г. Бунин. И очень мне его стало жаль. Вокализов он, может быть, и не пел, но возвратился он в деревню с прежним своим господским багажом культурного эстетизма, от коего и вокализы, а среду обрел -- уже куда как не эстетическую и дьявольски-зловещую.
...Мужики во двор: "Давай на ведро -- и шабаш. А то забастовку сейчас сделаем..."
-- Что ж,-- дали?
-- Ужли ж нет? Да-ашь, бра-ат. Мельник тут есть... Вышел прямо с крыльца и говорит: "Ветер-то, господа-дворяне, с поля дует". Вот и пойми его. Барчук, было, похорохорился: "Это что ж за ветер такой?" -- "А такой,-- говорит,-- я тебе загадал, а ты подумай..."
Г-н Бунин "подумал"... и написал "Деревню".
Нечего и говорить, что умный, изящный, либеральный, эстетический г. Бунин ни виселиц, ни розог, ни смирительной рубашки для народа не требует. Но городской, господский перепуг его пред новым мужиком едва ли не глубже еще, чем в книге г. Родионова. Сему последнему легче: в полицейской самоуверенности он находит ободряющую силу, на которую и полагается не рассуждая,-- лишь бы вышло предписание. Он панацеи знает; его горе не то, что недужен народ, а то, что начальство слабо -- не дает предписания, чтобы панацеи были пущены в ход. Г-н Бунин много несчастнее, ибо народ он видит теми же глазами, как г. Родионов: "чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй", но ни родионовских панацей не приемлет, ни своих предложить не имеет.
-- А не послать ли все к чертовой матери, да не дернуть ли по горлу бритвой?
-- Запомни, брат. Запомни: наша с тобой песня спета. И никакие свечи нас не спасут. Слышишь? Мы -- Дурновцы. Мы -- ни Богу свеча, ни черту кочерга.
-- Поживи-ка у деревни, похлебай-ка серых щей, поноси худых лаптей.-- Нету во всем свете голее нас, да зато и нету охальнее на эту самую голь.
-- Линяет-с. Все линяет-с.