Казацкие нагайки и расслоение деревни законом 9-го ноября сделали деревню опять доступною для города-победителя. Осторожно и недоверчиво возвращается сконфуженный Чубинский на старые свои позиции и мрачно смотрит на утихомиренную покорную Варвару, размышляя про себя: "Черт тебя знает, анафема? Временно ты бесилась или только притворяешься смиренницей, а сидит еще дурь-то в голове?"
Этот пытливый интерес напуганного города к деревне, так странно обнаружившей свою забытую силу, и притом силу обособленную, вызвал обширную деревенскую литературу. Еще полтора или два года тому назад, в то время, как в Петербурге раздавались хвастливые декадентские крики о "смерти быта", прошло по газетам известие, будто какой-то литературный меценат сделал целому ряду передовых писателей предложение -- поселиться в деревнях среднерусской полосы в качестве его стипендиатов, с обязательством изучить быт, нужды, психологию нового крестьянства и затем результаты своего наблюдения и проникновения рассказать обществу в форме художественных "человеческих документов". Затея не новая. Перед самым освобождением крестьян нечто в таком роде организовало правительство, то есть, собственно говоря, лично вел. кн. Константин Николаевич. Под его покровительством совершили свои официозные поездки по России С.В. Максимов, А.Н. Островский, А.Ф. Писемский и другие художественные знатоки быта. Не знаю, осуществил ли благожелательный меценат полезный план свой, но знаю, что некоторые русские писатели сами пришли к убеждению, что, не окунувшись лично в деревню, ее не поймешь, и отправились в крестьянскую глушь, как в добровольную ссылку, либо "в командировку с научною целью". Кажется, между прочим, так поступил г. Муйжель. Цель благородная, но работа нелегкая, изучение нескорое. А покуда эта будущие и лишь отчасти настоящие деревнееды кончают свой курс, мы, за неимением гербовой, должны писать на простой и довольствоваться в качестве сведущих людей теми интеллигентными свидетелями о деревне, которые, случаем или неволей, прожили "смутное время" в том или другом медвежьем углу и теперь выступают его добровольцами-обвинителями или апологетами.
II
"А интеллигенции у нас на селе -- кроме помещичьей семьи -- батюшка, учительница да урядник".
Кому на веку своем не случалось читать эту унылую строку в письмах из русского захолустья? Имеется она, неизменная, и в тех толстых письмах из деревни, которые в 1910 году русское общество получило от своих беллетристов. И в числе последних также соблюдена исконная пропорция деревенской интеллигенции. Написала обществу помещичья семья -- гг. Бунин и граф Алексей H. Толстой; за батюшку эпистолу сочинил -- ну, конечно, г. Гусев-Оренбургский; налицо письмо учительницы -- два томика г-жи Милицыной; и, наконец, задачу составить рапорт от его полублагородия, господина урядника,-- благосклонно принял на себя земский начальник И.А. Родионов. Тот самый -- по сведениям газеты "Речь", о котором известная песня поется:
Христианских душ печальник,
Господин земский начальник:
Он не курит и не пьет,
Мужиков по морде бьет... *)
{*) И не только газеты "Речь". Статья моя была уже кончена, когда получил я "Русское слово" (No 13) с такою историческою справкою, подписанною г. А. Панкратовым: "Существует на свете газета: "Мстинская волна". Однажды в хронике ее была напечатана глухая трусливая заметка: