В радостной семье мы этот остаток ночи и это начало утра, конечно, не спим, - проводим в разговорах и рассказах...
-- Хорошо, - прервала наконец нашу болтовню жена моя, - все хорошо, что хорошо кончается. Но что же все-таки выяснил твой допрос? Какое обвинение предъявил к тебе Урицкий? За что, в конце концов, он тебя арестовал и держал в тюрьме, а нас всех измучил горем и страхом?
Что выяснил?! Какое обвинение?! За что?!
Эти простые и столь естественные вопросы заставляют меня дико открыть глаза. В радость возвращенной свободы внезапно врывается смущение. Впервые соображаю - и озадачиваюсь мыслью:
-- Какой черт? Был я на допросе у Урицкого час с лишком, говорили мы с ним, говорили, путали петли, путали, а вот, оказывается, я так и ушел от него - в неведении своего собственного дела!.. Он не объявил, я не спросил... Да и какой же это был допрос?.. Кружковая дискуссия, а не допрос...
Отпущен, оправданный - неизвестно, в чем. И даже избавленный от самого рокового и опасного вопроса - о признании советской власти... на чем, конечно, было бы мне сломать свою буйную голову.
Случайная ли то была небрежность? Или нарочно пожалел, пощадил меня этот, хотя и "переставший меня уважать" за своего милого друга Раковского, больной, усталый, желтоглазый человек?
Спасибо, если так, но тогда... для какого же все-таки, с позволения сказать, дьявола таскал он меня на свою окаянную Гороховую? Дискуссию ему, что ли, не с кем вести? Или - в самом деле - "для обоюдного стажа", как острил он на мой счет пред Брешко-Брешковским? Или, наконец, как пророчески шутит моя развеселившаяся жена, просто:
-- Для первого приятного знакомства?!
Опубликовано: Руль. 1921. 2 декабря. - 1922. 23 марта.