-- Да что репертуар, дорогая Елена Сергеевна! Репертуар -- дело дирекции, а дирекция -- вы!.. Нет, как вам угодно, а я возьму ангажемент... Меня Церетели в Харьков зовет, Лубковская в Одессу...
-- Я не имею ничего против того, чтобы мои артисты гастролировали, когда свободны, но -- брать ангажемент?! У нас с вами -- пожизненный контракт.
-- Ну полно вам, ангел мой Елена Сергеевна! Что же вы с меня -- неустойку, что ли, требовать станете?
Директриса бесстрастно смотрела вдаль, мимо ее раздосадованного, возбужденного, насильственно улыбающегося лица, шевелила бумагами на столе и мерно говорила:
-- Неустойки с вас я требовать не буду, но -- выгодно ли вам уходить от меня, это размыслить -- ваше дело.
Светлицкая понимала очень ясно, что скрывалось под этими словами: "Любезная моя, не пугай: ты сама хорошо знаешь, что тебя для сцены хватит еще года на два, много на три, да и то, если будешь петь редко, в парадные спектакли. Как постоянная рабочая сила, ты ни одному антрепренеру уже не выгодна, а с гастролями при ограниченном репертуаре очень скоро приешься и потеряешь цену. Контральто сборов не делают. Они -- красота и сила ансамбля. За два, за три года ты, быть может, заработаешь тысяч сорок рублей, которые и проживешь. А дальше -- у тебя ни гроша, и придется тебе ко мне стучаться: возьми меня к себе на пропитание. А я уже не возьму. И выходит, что за удовольствие нескольких новых успехов продашь ты глупее глупого превосходнейшую богадельню с пенсией на дожитие. Сиди-ка ты смирно на старушечьем положении, делай, что велят, и помни, что не мы в тебе, а ты в нас нуждаешься".
И, оценивая все эти логические и, к сожалению своему, неотразимые доводы, Светлицкая даже глаза закрывала, чтобы не выдать омрачавшей их злобы.
-- Бог с вами, Леля!-- говорила она плаксиво и сантиментально.-- Обижаете вы меня!
-- Бог с вами, Саня!-- с неуловимым оттенком насмешки возражала директриса.-- За что мне вас обижать?
-- Уж не знаю, за что, а только поступаете со мною не по-дружески.