-- Ах какая вы злая!.. А, в самом деле, в четверг -- "Русалка", и я занята в Княгине? Правда?
-- Как то, что солнце светит.
И Светлицкая уходила, и довольная, и униженная подачкою, свысока брошенною ее самолюбию. Дома -- радость стихала, унижение вырастало, мрачные мысли брали верх...
И опять тяжело ворочалось в темной бессонной ночи по кровати тучное, жаркое, железное тело, и искусанные, гневные губы шептали:
-- Погоди, Несмеяна-Царевна! Погоди!
При всех странностях, какие молва приписывала преподаванию Светлицкой, учила она недурно. Хотя Рахе, фанатик классицизма, и уверял, будто Светлицкой надо законом воспретить, чтобы не учила пению, тем не менее даже в труппе Савицкой было уже несколько юных компримарий, вышедших из ее школы. Она была завалена уроками. Но бывают профессора пения, счастливые и несчастные на ученические голоса. При всем своем успехе преподавательницы Светлицкая еще ни разу не имела в руках своих ученицы с голосом, который обещал бы большую оперную карьеру.
-- Милый друг Саня,-- говорил ей Берлога,-- чтобы стать новою Ниссен-Саломан, вам недостает только своей собственной Лавровской.
-- Да!-- вздыхала Светлицкая,-- немногого недостает! Подите-ка, дружок, найдите ее -- свою собственную Лавровскую!.. Лавровские, как ягоды, под кустиками не родятся, нет хороших голосов, милый Андрей Викторович, хоть шаром покати,-- нет! Приходят все какие-то чирикалки...
-- Зато, поди, все хорошенькие? -- лукаво подмигивал он, заглядывая ей в глаза.
Она улыбалась.