Савицкая сидела бледная, с глубокими, яркими глазами.
-- А вот эта жалоба твоя...-- медленно начала она.
-- Я не жалуюсь, я только констатирую факт.
-- А вот эта жалоба твоя,-- настойчиво повторила она,-- разве не от Светлицкой?
-- Причем Светлицкая? Она -- если и говорила -- голос толпы, не больше... Это все знают и все об этом говорят.
-- Все? Даже все? Ах, Андрей, Андрей! Не дай Бог мне увидать тебя когда-нибудь так же опутанным и съеденным, как ты, слепой человек, меня съесть помогаешь!
-- Ну, Леля, извини меня, но эти твои намеки и подозрения -- уже театральщина. А театральщины я терпеть не могу. Ты знаешь. В твои счеты со Светлицкою я входить не намерен, они мне нимало не интересны и меня не касаются. Это -- ваше, женское...
-- Ах как много ты говоришь сегодня о женском и хвалишься тем, что ты мужчина!
-- Наседкину я выбираю петь Маргариту потому, что она более подходит к партии и, следовательно, выгоднее нам в интересах дела, а ставить интересы дела выше личного самолюбия -- этому я в твоей же школе выучился. И остается только удивляться, что других-то ты учила хорошо, а когда очередь сломать свое самолюбие дошла до тебя самой, ты не умеешь и не хочешь подчиниться очевидности, ревнуешь, злишься и делаешь мне несносные сцены...
Савицкая поднялась, гордая и мрачная, как Королева Ночи.