Навстречу Наседкиной из переулка вышел среднего роста, очень широкоплечий молодой человек, одетый франтом дешевого, рыночного тона, заблудившегося в типе между приказчиком из галантереи средней руки, театральным барышником на дорогие места и хулиганом в удаче. По манере, как этот господин вывернулся из-за угла и именно хулиганским каким-то движением занял весь тротуар, заслоняя Наседкиной дорогу, чтобы мимо него никак не пройти, не заметив и не ответив, видно было, что он повстречал певицу не случайно, а поджидал ее давно и с расчетом -- ив хорошо выслеженном месте, которого ей по пути домой нельзя было миновать. А по испугу, сразу смахнувшему с лица Наседкиной все ее недавнее счастье и самодовольство, столько же ясно было, что широкоплечий молодой человек подстерег ее неспроста, и свидеться с ним не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Первым движением Елизаветы Вадимовны было броситься в сторону -- с тротуара на мостовую. Но -- прямо в глаза ей сверкнули недоброю угрозою светлые голубые глаза, полные решительности бесстыжей и бесшабашной. Она увидала крепко сжатые под светлыми усами, опасные, упрямые губы и руку без перчатки, в коричневом драповом рукаве, вежливо протянутую -- как бы поздороваться, а на самом деле стерегущую каждое движение певицы и готовую схватить ее при малейшей попытке к бегству. И Наседкина слишком хорошо знала, что мускулы в этой красной руке железные...
-- Не узнали-с?-- учтиво кланялся молодой человек, между тем как голубые глаза, насмешливо и нагло наблюдавшие, как пухлые щеки Наседкиной меняют краски от внезапного пурпура к мертвой бледности и от бледности к синеве, говорили без слов: "Смотри... не фордыбачь... скандал сделаю!"
-- Сережа... Сергей Кузьмич...-- выговорила певица с нечеловеческим усилием над собою -- оправиться и принять спокойный вид, достаточно приличный, чтобы не привлекать внимания прохожих,-- Сергей Кузьмич... Вот неожиданность... Какими судьбами?
Молодой человек этот тон одобрил. Он бойко поправил на голове свой рыжий котелок, обменялся с Наседкиною рукопожатием и заговорил весело, по-приятельски и фамильярно.
-- Судьбы мои, Елизавета Вадимовна, самые простые. Взял билет третьего класса, сел в почтовый поезд, третьева дня в Петербурге -- вчерась здесь.
-- Дела имеете? -- спросила Наседкина, медленным шагом продолжая путь и сделав молодому человеку глазами знак, чтобы он следовал рядом с нею.
-- Нет, делами особыми не обременен,-- все так же резво отвечал молодой человек,-- какие у меня могут быть особые дела? И в Петербурге почитай что вовсе без делов живем, а тут, слава Те, Господи, чужой город. Больше в том счастливом расчете ехал и имел ту приятную надежду, чтобы вас повидать, Елизавета Вадимовна.
Наседкина промолчала. Молодой человек, зорко следя за нею сбоку, продолжал.
-- Как же-с! Намедни сижу в портерной на Большом проспекте, спросил себе пару пива, "Листочек", и вдруг -- корреспонденция касательно ваших, Елизавета Вадимовна, блестящих успехов... Пишут, знаете, все этакое самое приятное... Неслыханное явление,-- говорит, и первый на всю Россию голос, говорит, и сразу жалованье десять тысяч, говорит... чрезвычайно как радостно было прочитать, Елизавета Вадимовна! Даже до слез! Верьте слову!
Она, уже овладевшая собою, возразила зло и едко: