А Наседкина стояла под сиянием золотых букв Евангелия, как в короне письмен, и пушистые волосы, усыпанные блестящею пудрою, будто пронизанные лучами солнечными, окружали ее голову райским ореолом и делали ее некрасивое -- так странно знакомое всем -- лицо подобным лику святой.
-- Это черт знает что!-- злобился, кусая усы, Брыкаев.-- Дерзость какая! Если она не переменит грима ко второму акту, я остановлю спектакль... Скандал! Безобразие! Вызов! Недостает теперь, чтобы еще Берлога гримировался шлиссельбуржцем каким-нибудь.
Жандармский полковник тоже сидел на иголках и тоже, вероятно, ожидал от знаменитого баритона какой-либо дерзкой выходки, так как, видимо, успокоился, когда Фра Дольчино оказался с лица только Андреем Берлогою,-- босым по колено, в синей сборчатой хламиде, вроде нынешней рабочей блузы, с закатанными по плечи рукавами, обнажившими крепкие, подкрашенные мускулы, с пламенем сумрачных очей из-под бурого шлыка, нахлобученного на лоб, с нервными, сильными размахами мотыкою, которою он разрыхлял гряды монастырского огорода.
И увидали друг друга Фра Дольчино и Маргарита из Тренто. И встретились. И пели.
Маргарита
Молитвы час. Гремят святые хоры.
Один лишь ты не в церкви...
Фра Дольчино
Нет, также ты.
Маргарита