-- Тогда приеду к тебе на хлеба.
Уперлась и настояла на своем. Берлога уехал один. Надежда Филаретовна проводила его на вокзал. Была спокойная, мягкая, нежная,-- словно не жена пред разлукою, но старшая сестра, напутствующая брата к хорошему делу, полному ожиданий пользы и посулов славы. Провожало Берлогу много народа. Но когда он, откланявшись, отулыбавшись, откачнулся в бегущем поезде от окна и почувствовал в вагоне, что вот он -- один,-- то -- единственным длящимся впечатлением от пестрой толпы, лиц и одежды, улыбок и киваний, белых платков в воздухе,-- вставали и долго сопровождали его два огромные голубые глаза из-под темной какой-то, черной почти, широко оперенной шляпы... И казалось Берлоге почему-то, что -- вот сейчас огромные, голубые, неплачущие глаза Наны светились для него в последний раз и простились с ним навсегда. И он не знал -- страшно ли и жалко ему от того или -- как школьнику, выпущенному на свободу,-- хотелось тому поверить.
А Надежда Филаретовна, проводив глазами поезд, подозвала к себе того маленького антрепренерика, к которому она подписала контракт на зиму.
-- Моисей Артурович, я должна вас предупредить. Ищите себе другое контральто. На меня не рассчитывайте.
Антрепренер не удивился.
-- Конечно, Надежда Филаретовна, мне очень грустно потерять вас из персонала, но, откровенно говоря, я был заранее в том уверен. Конечно, теперь, когда Андрей Викторович делают такую блестящую карьеру, мое маленькое дело уже не для вас. Конечно, сохрани меня Бог, чтобы я вас удерживал. Большому кораблю, конечно, большое и плавание.
-- Благодарю вас. Неустойку-то все-таки поди взыщете?
-- Неустойку, конечно, взыщу, потому что сейчас, перед самым сезоном, новое контральто искать -- это, сами понимаете, конечно, денег стоит. Конечно, с большою надбавкою против бюджета придется взять.
Надежда Филаретовна подала ему пачку сторублевок и контракт свой.
-- Пересчитайте, ровно тысяча.