Захар Кереметев был настолько обозлен, что -- когда Берлога передал ему предложение Лествицыной -- седобородый маг только рукой махнул.
-- Не мое дело, душа моя, не мое дело!.. Мне все равно! я умыл руки!.. Можете ставить в примадонны, кого вам угодно: хористок, статисток, модисток!.. Я старик, мне шестьдесят лет, я сорок лет при театре, меня осрамили, я ни за что не отвечаю... мне все равно!..
И тут же отвернулся к Фюрсту и хормейстеру Бергеру, намеренно громко рассказывая им старые анекдоты о певцах и певицах, которые погибли, потому что брались за партии не по силам: о московском теноре Преображенском, сорвавшем голос на "Зигфриде"; о старом Нурри, который выбросился из окна, потому что надорвался в "Вильгельме Телле", стараясь перепеть начинающего конкурента, блестящего Дюпре; о Кадминой, с которой Тургенев написал "Клару Милич", а Суворин "Татьяну Репину", о маленькой петербургской Б., почти гениально блеснувшей Татьяною в "Онегине", с тем чтобы потом не петь уже никогда и ничего...
Но Лествицыну поддержал Рахе:
-- Kein Talent, aber {Никакого таланта, но (нем.).} работает и музыкальна. Скромный и добросовестный. Если она сама ручается, то и я не боялся... О! Она вытягивает! она очень в состоянии вытягнуть!.. Aber прошу не терять из глаз моя палочка, чтобы не опаздывать на вступления...
Публике анонсировали, что по внезапной болезни г-жи Наседкиной роль ее будет доиграна -- без репетиции -- артисткою г-жою Лествицыною, а недовольные таковою заменою могут получить из кассы деньги свои обратно. Но никто не ушел: у Берлоги еще оставалась впереди сильнейшая половина партии, а никому неведомое имя Лествицыной, дерзающей без репетиции петь Маргариту Трентскую, возбудило любопытство... Елизавета Вадимовна, страдающая в уборной своей, услыхав, что "Крестьянская война" все-таки идет, впала было в новую истерику: она вообразила, буцто ее партию допевает Елена Сергеевна. Но, когда ей сообщили о Лествицыной, она сразу успокоилась, и только губы ее повело презрительною гримасою. Пользуясь промежутком, покуда Елизавете Вадимовне было легче, Светлицкая с театральным врачом и Анною Трофимовною увезли ее из театра. Светлицкая осталась в гостинице при больной своей ученице даже и ночь ночевать.
Лествицына, конечно, никаких чудес не обнаружила, но в партии оказалась тверда, интонации давала точные и ясные, с репликами вступала вовремя, в ансамблях мелодию вела уверенно,-- словом, как и обещала, дела не испортила. Голос у нее был довольно большой, но не молодой уже и несколько крикливый, немножко гусиного бугцкэ тембра. Робела очень, но держала себя в руках крепко, ни разу не сбилась в местах, а в дуэтах скромно тушевалась, будо прячась за вокальный рельеф Берлоги, а себя превращая лишь в живой ему аккомпанемент. Чего ей все это стоило -- каких напряжений воли, мысли и сил физических -- только Берлога мог оценить, видя в дуэтах почти соприкасающееся с ним лицо с звериными глазами, сердитыми от внимания и страха, с губами, синими сквозь кармин, с крупною росой пота на лбу. В публике сразу решили, что Лествицына -- "старая лошадь", и перестали ею интересоваться. Но отрицательного впечатления она не произвела. По окончании третьего акта несколько голосов даже вызывали ее. Берлога слушал и наблюдал Лествицыну с любопытством. Ему казалось, что эта женщина чувствует и понимает то, что поет, в гораздо большей мере, чем умеет выразить, и очень мучится сознанием пробелов и недохваток своей экспрессии. Тысяча первая трагедия интеллекта, превосходящего талант, бесформенного темперамента, которому отказано в способности превращаться в силу стройных образов!
В уборной ему порассказали о Лествицыной. Очень бедна. С родными в ссоре за сцену. Живет одиноко и сурово, не дружа близко ни с кем из подруг по персоналу. Заведомо и наверное не имеет любовника. В труппе ее ни любят, ни не любят, но очень уважают, как в высшей степени приличную и "ученую". Для себя -- скупа. Одевается дешево и плохо. Прислуги не держит, сама себе готовит обед на бензинке. Ужасно много читает. Над голосом работает каждый день целыми часами, но ненавидит, чтобы ее слышали... Нынешнею дерзостью этой смиренницы и дикарки вся труппа -- старые товарищи по хору и вторым ролям -- изумлены настолько, что -- едва глазам верят: подменили, что ли, нашу Лествицыну?
В предсмертном дуэте Маргариты и Фра Дольчино -- пред костром Лествицына была уже положительно хороша:
Мне жизнь не дорога,--