Нам этот остров, пустынный и дикий
Будет надеждой удачи великой...
Свободно и красиво взвивалась к плафону театра широкая Marinaresca {Здесь в знач.: песня моряка (ит.).} Барнабы -- Берлоги... Кажется, никогда еще не видал Андрей Викторович пред собою более блестящего бенефисного зала, никогда не встречали его более бешеными и долгими овациями, никогда влюбленная толпа не венчала его в боги свои с более дружным восторгом, с более единодушным преклонением!.. В костюме венецианского рыбака, Берлога пел свою ма-ринареску, бросал красный колпак высоко в воздух над головою, ловил его на лету, хохотал, дурачился, заполнял сцену зловещею радостью "всемогущего демона совета десяти" -- как задумал его Виктор Гюго, но едва отразил в музыкальном тусклом зеркале своем малосильный Понкиэлли... Сияла и звучала только сцена: Лидо в вечернем золотом зареве неба и моря, в вечерней песне мощного голоса и стройного радостного оркестра. Зал был темен и безмолвен: без единого кашля, без шорохов,-- тысяча затаенных дыханий, две тысячи отверстых ушей...
Играя, подсматривай
И пой, на-а-аблюдая!..
Лопнула струна, зашумела, распахнувшись, дверь... Marinaresca оборвалась, а в зале вспыхнуло неожиданное, неурочное электричество. Берлога со сцены видел, как по проходу партера помчался к оркестру, будто конь степной, наклонив белобрысую голову свою, испуганный, пестролицый, страшный Риммер во фраке с орденками, с широкою белою грудью... На ходу он что-то говорил публике направо и налево, быстро, гневно, успокоительно. Публика поднималась с мест, растерянная, сконфуженная... кто улыбался, кто злобно хмурился. Все зашепталось, загудело, затопталось на местах,-- забушевало слитое море человеческого звука, над которым, точно отдельные пенистые волны, всплескивали выкрики:
-- А? Что такое?
-- Вот так ловко!
-- Успокойтесь, не пожар!
-- Да не ходите же по ногам!