В конце концов Берлога смирился и отстоял себе, по безмолвному соглашению не столько с директрисою, сколько с Морицем Раймондовичем Рахе, лишь одно право: чтобы "Настасью" никогда не назначали в оперы с его участием. В спектакли, когда она пела, он тоже никогда не заглядывал в театр. А если слышал на репетициях, то морщился, охал, становился не в духе...
-- Да за что ты так против кумы? -- изумлялся на эту болезненную идиосинкразию Захар Кереметев.-- Совсем уже не так дурно: в ритме тверда, интонации чистенькие... Бывают хуже!
-- Ох, уж лучше бы она и фальшивила, и врозь с оркестром шла!..
-- Чудак!
-- Пойми ты: убивает меня ее чириканье... Когда она поет, мне кажется, что в ней воплощается вся пошлость, которая есть в оперном искусстве... и всех нас отравляет!
-- Дон Кихот!
-- Я-то, конечно, Дон Кихот, а вот она -- поет, как Санчо Панса, если бы вырядить его в юбку и выучить делать трели... Да нет, впрочем! Санчо Панса не противен, а она, когда поет, противна... Она... знаешь, что она?
-- Ну?
-- Она -- тот дрозд-филистер, который довел до бешенства Гейне, потому что, сколько он ни пел, все у него выходило одно и то же: "Тра-ла-ле-ли-ра! Какая прекрасная температура!"
Практичность и денежная жадность Настасьи Николаевны вошли в пословицу за кулисами. Все ее поддразнивали на этот счет -- кто как умел, она ни на кого не обижалась и никем не убеждалась.