Последним артистическим оскорблением глубоко запало в сердце Светлицкой твердое распоряжение директрисы -- не выпускать ее в ролях, требующих мужского костюма. Распоряжение было отдано секретно, самой Светлицкой никогда не объявлялось, и опять старой певице не на что было жаловаться: любимые юноши контральтового репертуара ускользали от нее один за другим, но с любезнейшим соблюдением всех конвенансов. Да и правда была, что мужской костюм давно уже стал не по Александре Викентьевне, растолстевшей к пожилым годам, как подобает всякому контральто, до такой повсеместной круглоты, что как она ни повернись, ее платье -- все -- казалось туго надетым на пирамиду чугунных бомб.
-- Хо-хо-хо-хо! Помилуйте!-- исподтишка издевался и хихикал Мешканов,-- как же нашему милейшему Светлячку не обижаться? У нее только что усы по-настоящему расти стали,-- хо-хо-хо-хо!-- а ей тут-то и отказ от мужских ролей... хо-хо-хо-хо!
Собственно говоря, Светлицкая своим большим артистическим умом и опытом сама хорошо понимала, что, отстраняя ее от Зибелей, Андреино, Урбано и Лелей, Савицкая избавляет ее от опасности сделаться смешною для публики. Уже лет пять назад был случай, что -- выходит она в своем излюбленном Ратмире, в котором у нее нет соперниц, и сам Стасов писал о ней, что в госпоже Светлицкой, последней, еще живут традиции Глинки,-- выходит она, начинает:
И жар и зной
Сменила ночи тень...
Картинно располагается на убранном цветами ложе. А какой-то пьяный нахал -- из райка:
-- Слон ложится отдыхать!
На нахала зашикали, нахала вывели, публика устроила обиженной певице шумную овацию, и сама она в совершенстве сумела сделать bonne mine au mauvais jeu {Хорошую мину при плохой игре (фр.).}. Ho в партере, за кулисами, в уборных пошли смешки, распивочные листки мелкой прессы разгласили эти смешки с вариантами и прибавлениями. Светлицкая все видела, все слышала, все понимала и сгорала бешенством в своем глубоком, темном сердце, и носила ласковую, скептическую улыбку, которая привлекла к ней симпатию H-ы и положила начало ее карьере, на красиво накрашенных губах странного, чувственного рта своего, в самом деле, отемненного уже усиками, хотя она их и тщательно уничтожала. В другой раз случилось еще хуже. Для масляничного "утренника" Светлицкая пела пажа Урбана в "Гугенотах" и -- когда передала Раулю письмо от Маргариты Наваррской -- в одной из лож бенуара возвысился мягкий, наивный, детский голосок:
-- Мама, зачем пришел этот толстый почтальон?
Театр, что называется, грохнул. Постаралась -- и удалось ей!-- рассмеяться и сама Светлицкая на сцене. Но баритон Тунисов, певший Невера и стоявший тогда рядом с нею, уверял потом, что никогда не забудет взгляда, который Светлицкая послала в сторону дерзкой ложи: