Антон Павлович был очень обрадован успехом "Вишневого сада", но его скептицизм к самооценке не покинул его и здесь. Когда на шумном московском чествовании взволнованный Владимир Иванович Немирович-Данченко приступил к чтению адреса, начинавшегося обращением: "Дорогой, многоуважаемый Антон Павлович!", многие заметили, что Чехов улыбнулся... Потом, на вопросы, он объяснил свою улыбку:
-- Послушайте же, я же вспомнил. Меня чествовали после второго акта, а в первом Гаев говорит именно такую речь к столетнему книжному шкафу... "Дорогой, многоуважаемый шкаф!"... Я вспомнил...
Огромно, но и страшно иметь мозги, которых нельзя утешить, которых не в состоянии опьянить никакое сообщество толпы, никакой восторг самолюбия! Недавно кто-то из критиков сказал, что Чехов, постигнув пошлость человеческую глубже и подробнее, чем кто-либо до него, стал писателем роковым и страшным. Да, он страшен. Неотразим и страшен. И сам он понимал устрашающее начало в таланте своем и - к концу жизни - пытался остановить потоп обличенной и отчаявшейся в себе пошлости радугами новых светлых надежд... Написал "Невесту" и "Вишневый сад", но даже и в этих гимнах молодости "струны печально звенели"! Скорбь, отравившая чеховскую мысль, умела и любила улыбаться сквозь слезы... Он и самый грустный, и самый смешливый наш писатель.
"Написал я комедию, но, кажется, вышел фарс!" - писал Антон Павлович около года тому назад Московскому художественному театру.
Фарс этот оказался глубочайшею драмою "Вишневого сада"! Так взыскательно относился к себе этот удивительный человек, никогда не разлучавшийся с мыслью, что родина ждет от него большого-большого слова, и потому каждое слово свое весивший строго и придирчиво: оправдает ли оно доверие общественное?
Чеховым была поставлена заключительная точка гоголевского течения в русской литературе, в Чехове умер законченный период литературный, начало которого в Гоголе. Умер, конечно, чтобы вечно жить. Ах, господа! Перед тем как сесть за эту статью, шел я на почту скучными, малолюдными улицами и смотрел на их жизнь, на дома и лица встречных людей... И шли они, шли бесконечною чередою, красивые и безобразные, умные и глупые, богатые и бедные, печальные и веселые, счастливые и несчастные, - знакомые знакомцы, герои чеховских рассказов... И из чеховского рассказа был полицеймейстер, пролетевший мимо меня в экипаже на шинах... И из чеховского рассказа был на почте телеграфист, который, завевая, писал мне квитанцию и сыпал на нее песок, словно хотел ее похоронить... Всюду он! Всюду Антон Павлович! Всюду его зеркало... Да разве не найду себя у Чехова и я, дописывая эту статью с мучительным и страстным угрызением совести, что не успел сказать и сотой доли того, что хотел и был должен? Разве не найдете себя в портретах Чехова вы, которые будете набирать эту статью, корректировать, ставить в газету? Вы - мужчины и женщины обывательщины, - которые будете ее читать?.. Все - в нем, и нет ему чужого. Скончался великий Пан! Умер поэт всех нас - и все мы о нем, как летняя туча, заплачем...
Вологда, 3 июля
Некрологический очерк, написанный в 1904 г., опубликован: Амфитеатров А.В. Собр. соч. СПб., 1912. Т. 14. С. 13-24.