"Прощаюсь, ангел мой, с тобою!"
Поезд мчится снегурочкиными местами -- тою самою тихою, великорусскою полосою ростовских звонов и Ярославцев-красавцев, где народные легенды помещают старинное царство веселых берендеев. Теперь оно затопло болотами, которые до сих пор слывут берендеевскими. Есть и село Берендеевка, -- может быть, та самая слободка, где некогда приютили бобыль Бакула с бобылихою Бакулихою холодную девушку Снегурочку, порожденье Весны и Мороза, и близ которой спалили ее потом, в буйный ярилин день, лучи страстной любви, кровавое пламя Ярила-Солнца.
До Ярилы далеко. Стоит снегурочкина весна: нежная, бледная, робкая, трепещущая желто-зеленым пухом на деревьях, под зеленоватым, девственным небом. Дух Снегурочки жидкими туманцами тянется от перелеска к перелеску... Свежо, скромно, грустно -- и русско! Как-то -- до жалости русско!..
Мне хочется думать о Снегурочке, о робкой зеленой весне и о придавленной смирением даже в природе своей родной земле, которую, благословляя, исходил в рабском виде, удрученный крестного ношею, сам Христос, Царь Небесный. А сердитые, раздраженно поднятые голоса моих соседей требуют, чтобы я думал о них и о той жизни, которая назойливо и мучительно бьется в их звуке.
-- Не передохнуть!
-- Ежели так, скажем, до флагов, -- животы растеряем!
Слышу это я от самой Москвы. Люди почтенные, седобородые, хорошей купеческой складки, пиджаки на них темно-синие, богатого аглицкого сукна, золотые цепи при часах старинные, тяжеловесные. Как сели в вагон, -- все шепчутся, с тревогой в ястребиных великорусских глазах. Шепчут и вздыхают. А, пошептавшись и повздыхав, прорывает их:
-- Не передохнуть!
-- Животы растеряем!
На крохотной станции видит меня в окно и весело кланяется баринок в одеждах не брачных. Узнаю старого университетского приятеля, выбегаю на тормаз: