— Он умер. В свидетельство скорби, я сделаюсь деревом кладбищ, хранителем всех смертных горестей.
Тис, и прежде тёмный, почернел ещё более и сказал:
— Он умер. В знак тоски по Нем, я тоже посвящаю себя гробам и могилам. Горе пчеле, которая коснётся моих отравленных скорбью цветов: она умрёт. Горе птице, которая сядет на мои ветви: она умрёт. Горе человеку, который дышит моими испарениями: он умрёт[2].
Ирис сказал:
— Он умер. С этого дня я покрою свою золотую чашечку фиолетовым крепом.
Повилика сказала:
— Он умер. В память Его я стану каждый вечер закрывать свой душистый венчик и открывать его только по утру, весь полный ночными слезами.
Так плакались все растения. Дубы роняли жёлуди, фруктовые деревья — плоды, платан растерзал на себе свою красивую кору. Скорбели все — от мощного ливанского кедра до подснежника в роще, до анютиных глазок в поле. Только тополь, суровый и надменный, не принял участия в общем горе. Он говорил:
— Что мне до Него? Он умер за грешных, — я безгрешен. Смерть Его меня не касается!
Слова тополя услыхал ангел, улетавший на небо, с золотою чашею, полною божественной крови, собранной на Голгофе. В наказание безжалостному дереву, он брызнул кровью на корни его и повелел: