— Один раз, — отрубила она таким же резким отрывистым звуком, как тявкал на нее Экзакустодиан.
Он опять как бы с удовольствием кивнул головою и сказал:
— Это хорошо, что один… Жалеет тебя Бог-то, воспрещает блуду твоему расползаться по свету… Нет, значит, тебе больше от Него женского благословения, запер он твое чрево…
— Я на это совсем не жалуюсь, — сказала равнодушно Виктория Павловна. — Если вы, по-видимому, знаете меня…
— Что я знаю? — прервал ее Экзакустодиан. — Я знаю, кто ты, как сестра моя в человечестве. Вот что я о тебе знаю. Не по имени знаю, — откуда мне имя твое узнать? Впервые тебя вижу. Я знаю, что ты женщина грешная, блудная, что душа у тебя смущенная, сердце мутное, нечистая мысль, дерзкая совесть: вот это я о тебе знаю. А — кто ты по условностям мира сего и какое положение в них занимаешь, этого я не знаю… Скажешь, — буду знать. Не скажешь, — мне все равно… Я вижу, что ты в геенну идешь, — вот это мне не все равно… А, как тебя зовут, барыня ли ты какая-нибудь важная, горничная ли франтиха, девка ли гулящая, — это мне все равно… Люди предо мною равны: поставь меня в царский чертог, — я буду так же говорить, как говорю с тобою… Брось меня в вертеп разбойничий, — я буду так же говорить, как говорю в чертоге… Вижу грешника или грешницу, — значит, их спасать надо… Тонущего человека вижу, — значит, его из реки тянуть надо… Вот… А кого спасаю, кого из воды за волосы волоку, это мы на берегу разберем… Вот… так-то… И — не хочешь, чтобы я тебя по имени знал, — так и не говори… Не надо…
— Да я и не имею никакого намерения говорить, — возразила Виктория Павловна с некоторою досадою. — Хотя, впрочем, извините меня, но мне почему-то сдается, что вы прекрасно знаете и мое имя, и мое положение общественное, и даже биография моя вам не безызвестна… И зачем эти комедии разыгрывать, когда можно просто познакомиться, — этого, извините, я не понимаю… Все равно, как вот этих букв еврейских, которые вы изволили перед собою начертать… Так что даже читать их некому, равно как и умилиться изяществом вашего плагиата…
Он слушал, притворяясь, будто не слушает, или в самом деле уйдя в новые какие-то размышления, колотил палкою по обледенелому снегу, — при чем Виктория Павловна успела заметить, что еврейские буквы он как бы нечаянно стер и заравнял, — и бормотал себе под пос:
— Ух, злая душа! Злая у тебя душа…
Потом — в полоборота — бросил сквозь усы:
— Девочка или мальчик?