— Постой, как же это, однако? — озадачился Зверинцев, — ты сказал: у них — вроде монастыря и сама эта Серафима — вроде казначейши… а теперь — вдруг— родила?!
— А, может, и не рожала, — поспешил благодушно согласиться мужик, подсвистывая собаку, устремившуюся было рыть крота. — Люди ложь и я тож. Однако, сказывают, — у них вольно… даже замужних принимают и постригаться не нудят… По ихней, значит, вере дозволяется: только что темная одёжа, а не настоящие, выходит, монашки, — сехта.
Помолчал и, — с новым тычком батога в сторону, усадьбы, — добавил:
— С этою-то, вашею знакомою, дружбу ведет. Все к ней ездит в тележечке. Дивись, что вы ее не встретили…
— Я там другую встретил, — сказал Зверинцев, с любопытством насторожившись, — тоже из них, кажется… Василисою звать… темная такая с. лица… ее знаешь?
— А! эта! — протяжно выкликнул мужик и в сиплом голосе его послышались смущение и неохота говорить.
— Знаешь? — повторил Зверинцев.
— Что знать-то? — возразил Пахом, с ожесточением ровняя неповинный гурт, — вот, о ней, точно, по ночному времени, пожалуй, лучше не поминать… такое люди рассказывают про нее… не очень хорошее… А, впрочем, — сию же минуту спохватился он, едва замолчав, — вы не подумайте на нее худа: ее вины в том никакой нет, а только привязалось к ней… может быть, каким-нибудь злым человеком напущено, али от родителей не в добрый час обругана, или еще что…
— Да что ты, убей тебя Бог, мямлишь? — рассердился Зверинцев. — Ничего нельзя понять… Говори толком..
— Сказать можно, отчего не сказать… — кривился мужик. — Я только на счет того, значит, что не такой час, чтобы крещеному человеку его поминать… особливо, в поле?