— Смешно! — с горечью перебил Экзакустодиан, — когда кого дьявол мутит, тому все смешно… Я вон недавно в Питере у графини одной чай пил, книгу французскую видел: вся библия в смешном виде представлена… Только и делаете вы, образованные, дьяволом развращенные и порабощенные интеллигенты, что со смехом входите под своды храмов и смехом скверните живущие в них таинства… Потому они и безмолвны для вас… Нет откровения для глупцов, обращающих веру в комедию, верующих и, — о, ужас дерзновения! — самое Божество — в скоморохов…
— Так что, — продолжала Виктория Павловна, уже не смеясь, а сурово сдвинув вздрагивающие брови, — эта злополучная Серафима, которую видела я на Петербургской стороне, и прочие, о которых вы сами в том же сознаетесь, — все это — в некотором роде — опыты?.. Неудачные опыты?
Экзакустодиан, понурый, угрюмо кивнул: да, мол…
Виктория Павловна, злая, безжалостная, настаивала, чувствуя в себе великий — почти ревнивый — гнев:
— А смею осведомиться: чем именно определялась неудача?
Экзакустодиан глухо проворчал:
— Девчонок рожают.
На простоту этого исчерпывающего ответа Виктория Павловна не нашлась, что возразить… А Экзакустодиан поднял голову и произнес с большою твердостью:
— На тебя возлагал я великую надежду. С первого мгновения, как увидал я тебя в Олегове, заразила ты меня, захватила, повлекла. О, если бы ты знала, сколько раз я, незримый тобою, следил за тобою, на стогнах града, сквозь толпу человеческую, очами жадными и зовущими и мечтал: Вот она, наконец, вот она, моя избранная, моя голубица от Ливана, моя звезда утренняя, предрассветная, которой суждено вывести на небо — да воссияет мирови — мое перворожденное солнце!
— Утренняя! Предрассветная! — грустно засмеялась Виктория Павловна. — Как лестно и как несправедливо! Это он говорит женщине, считающей себе тридцать четвертый год! Уж хоть сказал бы: вечерняя и закатная…