-- Знаете, доктор, -- строго заметил я, -- деревенская свобода допускает много лишнего в речах, однако и ей бывают границы.
Он залился своим обычным неискренним хохотом -- хохотом без смеха, при холодных и серьезных глазах:
-- Ну, не буду, не буду! -- слово гонору, в последний раз! Однако... -- Он пристально посмотрел на меня. -- При первом нашем разговоре о панне Ольгусе вы не рассердились, а теперь вот как вспыхнули... Э-ге-ге-е!
И он ударил себя ладонью по лбу: "Ах, мол, я телятина!"
Не уйми я его, он распространялся бы до бесконечности. Скалить зубы, кажется, он еще больший мастер, чем лечить. А относительно обмана зрения он прав: глаза мои работают неправильно. Сегодня, например, когда он подошел к моему письменному столу и оперся на него своими толстыми кривыми пальцами, я ясно видел, что мраморные ручки затрепетали, как живые, быстрою и сильною дрожью, точно от испуга...
1 июня
Давно ничего не записывал... Ольгуся меня совсем завертела. Вчера прилетела ко мне верхом -- одна, уже под вечер... Чтобы проводить Ольгусю до дома, я велел оседлать Корабеля. Возвращаюсь с крыльца в столовую -- Ольгуся сидит бледная, в глазах испуг, а сама хохочет.
-- Что с тобою?
-- Представь... вот глупость-то!.. -- перепугалась сейчас до полусмерти... вот даже не могу успокоиться, так бьется сердце...
-- Да чего же, чего?