-- Нет уж -- оставьте... лишнее!.. Теперь я свою дорогу сама найду.
И ушла. А уйдя, сейчас же опять позвонила, и Антон Валерьянович, не успев отойти от двери, сам ей отворил, но она к нему с подъезда только лицо свое полотново-белое с глазами-углями просунула да крикнула, как чайка над водой:
-- Помните, Антон Валерьянович!.. Стыдно вам... раскаетесь!..
Иисчезлав ночи осенней, как какой-нибудь безумный дух... А Антон Валерьянович остался в удивлении, тревоге и неловком чувстве -- и вот до сих пор жалеет, досадует и не может простить себе, что допустил ей уйти одной и не настоял, чтобы ее проводить, хотя бы если не он, то та же Варя с нею поехала бы.
Проводить же Поликсену, Николай Николаевич, действительно следовало,-- с тяжелым вздохом заключил Шапкин,-- потому что, как это потом, много позже, все раскрылось, недалеко она тогда ушла... Тут же на Остоженке, у трактира "Голубятни", встретила пьяненького мастерового с гармоникой, который принял ее за уличную женщину и зацепил... А она ему в лицо, как уличная женщина, захохотала и ручку свою под локоть ему продела, и повел ее мастеровой этот к себе на квартиру ночевать.
А трое суток спустя получила Еликонида письмо из Тулы, что, мол, милая сестра моя, не ищите меня напрасно, потому что я больше вам не компания и дороги наши врозь. Жизнь моя была плевая, да и ту я проиграла. И вот, милая сестра, исполняя свое прежнее намерение, поступила я ныне в здешний монастырь --только не в настоящий русский, а, как выражаются разные тут находящиеся веселые люди, в китайский...
А еще неделю спустя свезли ее, Николай Николаевич, из этого китайского монастыря в городскую больницу с сожженным ртом и желудком... И черными губами между воплей и кровавой рвоты сипела она пред смертью змеиным шепотом вот то самое, что я вам теперь рассказывал...
Нет, на Антона Валерьяновича вы напрасно имели подозрение. Он при чем же?.. Он не виновен... напротив, весьма благородно с нею поступил...
-- Я, значит, признаюсь, не ожидал от него даже,-- проворчал Николай Николаевич, хмуря брови на глаза и в сердитом смущении заправляя в рот клоки бородищи своей: склонен он был к жесту этому, когда недоумевал и волновался.
-- Очень жалел... и цветов на гроб прислал... и времени своего не пожалел, на погребение в Тулу приехал, и расходы по похоронам пожелал принять на свой счет, и памятничек над могилкою поставил... Все очень красиво и честь честью... Он не виноват... Хотя, с другой стороны, конечно, не будь его к нам визита да справок о здоровье... Но опять: как за это обвинять? Напротив, самая похвальная вежливость... Нет уж, никто -- как судьба... Сидит человек под солнцем и смотрит на свет. И вдруг -- между ним и солнцем проходит другой человек и роняет на него свою тень... Уронил и прошел... А тот, первый-то человек, вдруг почему-то от тени этой мимоходной гаснет... У нас в народе, Николай Николаевич, есть суеверие, что и телесно подобные порчи бывают. Нам, по культуре нашей, суеверствовать не приходится, но что души касается, то, как видите, с Поликсеною вышел именно такой случай. Прошел мимо нее Антон Валерьянович, мелькнул по ней тенью своей -- и Поликсена от его тени погасла...