-- Что это? Никак и вы, Флавиан Константинович, на Ходынку? -- спросил он, страшно зевая, в пальто, накинутом поверх цветной рубахи и белых портков.
-- А чем я хуже других? -- улыбнулся Альбатрасов на удивленный тон его.
Швейцар покрутил головою с видом недоброжелательного разочарования.
-- А мы думали: будет только простой народ...
И опять в голосе его странно и прикрыто прозвучал удивленный укор, так что Альбатросов невольно даже как бы извинился:
-- Да ведь я по поручению газеты... По обязанности... Тоже вроде рабочего, Игнатий Николаевич.
-- Ну, разве что...-- промычал Игнатий более примирительным тоном, выпуская Альбатросова на подъезд.
Альбатросов шел переулками между Пречистенкою и Арбатом, еще туманными, кривыми, узкими, пустыми, не обогретыми солнцем, горящим где-то за крышами, и думал о странных словах и взглядах Игнатия. С этим особым настроением в людях из простонародья за последние коронационные дни встречался он не в первый раз. Вчера вечером во время иллюминации на подъеме к Каменному мосту вырвал он из толпы, будто редьку из гряды выдернул, седого старика, мелкого лавочника, полураздавленного внезапно хлынувшим с Ленивки народом. Патриарх долго охал, кашлял, вздыхал, прислоненный к перилам набережной, и плевал через них в черную Москву-реку. А потом, когда отдышался и признал того, кто его выручил, поблагодарил с большим чувством, но не без иронического удивления:
-- Ишь как Господь Бог Батюшка промышляет людьми... От господина получил помощь...
И когда Альбатросов посоветовал ему поскорее взять извозчика и ехать домой, чтобы оправиться помятым телом и взволнованным духом, признательный старичок ответил ему точно таким же советом: