-- Артиллеристы-черти!
-- Ракетчики!
И опять недоумевал Альбатросов, откуда берется злоба этого странного, уже не обычного, безразлично трунящего московского зубоскальства, но по-настоящему задирающего смеха и язвительных слов, бросаемых друг в друга незнакомыми людьми с нескрываемою яростью и готовностью -- свирепо побранившись малую толику -- перейти хоть врукопашную... Он отодвинулся от кучки, в которой закипала ссора, пошел вдоль ямы. Странным образом и в себе самом начинал он чувствовать то же беспредметное раздражение, что трепетало во всех... Яд сизого облака действовал.
-- Флавиан Константинович!
Он оглянулся на женский голос и невдалеке, на пустыре, где публика чернела уже не сплошь, а частыми пятнами, увидал небольшую группу "господ", из которой улыбалась ему и делала знаки Алевтина Андреевна Бараносова, а рядом с нею высилась башнею грузная фигура Истуканова.
-- И вы в народ? -- удивился он, подойдя.
-- Да вот,-- показала она,-- Сережа и Василий Александрович уговорили...
-- Нельзя же, тетя,-- сказал студент,-- не каждый день бывает. Да и необходимо вас проветрить: так, безвыходно сидя при Анне Васильевне, недолго свалиться и самой.
-- У меня, Флавиан Константинович, теперь тяжелобольная на руках,-- грустно пояснила Алевтина Андреевна,-- знакомая ваша... Зарайская Анна Васильевна... чуть жива!..
-- Та-ак,-- многозначительно протянул Альбатросов,-- слышал я, очень жаль...