-- Ничего не видя?
-- Перекликнемся... Ура-а-а!
-- А-а-а-а-а-а! Рррах! Ррах! Рррах. О-о-о!..
И катился железом грохочущий вопль, оседая островами на рокочущем поле-море, и сколько было этого "ура" и с такою силою, в таком единстве звука царило оно вместе с сизым облаком над народом, что, казалось, от горизонта до горизонта нет сейчас ни одного другого звука, кроме однообразного длящегося победного рева...
А звуки другие были -- и звуки страшные, отравные,-- горькие звуки смерти. Но никому почти не слышны были они, поглощенные слитною гармонией сотен тысяч голосов, никому, кроме того ограниченного круга на поле у витрин, в который в это время ворвалась и пошла косить смерть. И в то время, как все остальное поле думало, что там веселятся и радуются, и завидовало их веселью и радости,-- там погибали, калечились, задыхались и умирали. И никто из стоящих на бугре не подозревал за грохотом человеческого моря, что в каких-нибудь пятидесяти саженях, за плотною народною стеною, совершалось то страшное дело, которое навсегда отмечено в угрюмой памяти русского народа коротким зловещим прозвищем "Ходынки".
* * *
Ждали двести тысяч, а пришел миллион.
В этих словах вся разгадка ходынской давки и паники. Произнесенные одним голосом, они извиняли; другим -- осуждали.
-- Виноваты ли мы, что пришел миллион, когда ждали только двести тысяч?
-- Зачем же вы ждали только двести тысяч, когда пришел миллион?