— Я дезертир! Я. «Троватор»! Vive le désert![48] Фелисьен Давид работы Микеланджело!
И вдруг он вытянулся и закружился дымною спиралью, на вершине которой беспорядочно шаталась его голова с испуганными глазами:
— Проснитесь, граф Манрико! — болтал он, шевеля далеко перед собою в воздухе необычайно длинным и тонким языком. — Я сон… только сон… сон пустыни… le désert, le désert…[49] Филистимляне близко… Вставай, Давид!
Но граф спал и думал:
— Вот чудак дезертир… завел себе винт вместо тела?
— Близко… близко… здесь! — взвизгнул сон, шатаясь, точно маятник, саженными размахами. Спираль переломилась, лицо неизвестного, сверзившись с высоты, очутилось у сапога Гичовского и быстро поползло в сторону глазастою сороконожкою…
— Она здесь, она здесь… а я — что же?.. Deserto sulla terra …[50] я сон, только сон, — слышалось Гичовскому, между тем как сороконожка медленно, лапка по лапке, превращалась в клубы дымчатых паров. И все потемнело — и не стало больше никаких видений. Сон тяжелым свинцовым грузом навалился на грудь графа.
Его разбудил неистовый вопль… Оглядевшись мутными глазами, граф не сразу сообразил, где он и зачем… Вид постели с распростертым на ней больным возвратил Гичовского к действительности.
— Боже мой! — зашептал он в стыде и смущении, между тем как его еще шатало сном и глаза его слипались, и предметы в зрении его смешивались и сливались очертаниями и красками.
— Я проспал… Зоица! Вы уже здесь… извините, ради бога… зачем вы меня не разбудили?