— Очень знаю, прямехонько к албанскому берегу.
— Нет, мой друг, это — дорога к мертвым, в рай.
— Вот как? — глазом не моргнув, искусствено удивился Гичовский. — До сих пор я считал дорогою мертвых Млечный путь.
— Когда я была маленькая, — не слушая, возразила Лала, — то, бывало, стану у берега и смотрю, пока у меня все мысли не уйдут в одну цель — вот сейчас увижу отца… мать… тетку Диву… И тогда они показывались — кто-нибудь из них, по одному — вон там, где серебро, и шли ко мне по заливу… шли, шли близко… вот на столько не дойдут — растают в воздухе, исчезнут… А я потом целый час — как сумасшедшая…
— А теперь вы умеете приводить себя в такое состояние? — серьезно спросил Гичовский.
— Труднее. Реже. Прежде легче было. Стоило по желать — и оно начинается. Только большого напряжения требует. Столько, что боюсь иногда — сердце разорвется. Страшно устаю тогда. Но с усилием — могу.
— Например — даже и сейчас бы? Дала покачала головой.
— Нет. Сейчас я не в состоянии отвлечься, — отрывисто сказала она. — Я слишком зла. Сердитое сердце мешает мне сосредоточиться.
Дала бросила на Гичовского косой взгляд, и на низком лбу ее под крутящимися, жесткими волосами обозначилась резкая морщинка, а верхняя губа нервно задрожала под черными усиками.
— Этот тоже будет к ней свататься? — полуспросила она.