— Это хорошо, что ты сознаешь, брат, хорошо, — отозвался Петров.
— То-то… ты, брат, не лицо… ты — мастика!
— Превосходно! Не поддавайся! Не поддавайся! Воюй! Крепись!
Черты Петрова расплылись в воздухе. Заходили зеленые круги, а из них стали прыгать друг через друга необыкновенно прыткие козы, но вместо рогов у них росли растрепанные большие банные веники, а вместо хвостов вились и кружились длинные, пестро-мраморные, с черными вилкообразными жалами, Цмоки.
— Алексей Леонидович! — шептал голос Петрова над левым ухом Дебрянского. — Ты меня слышишь, понимаешь?
— Ну… что ж? Понимаю… — снисходительно отзывался Алексей Леонидович. — Вот только козы зачем?… Эх, напрасно я пил эту мастику!
А Петров шептал:
— Это не козы, а Лалы, они шпионят за нами, но ты их не бойся: граф Гичовский выучит их воздухоплаванию, и они улетят…
Лихорадочный кошмар мучил Дебрянского целую ночь, и целую ночь Петров нашептывал ему странные и глупые слова. К утру он представился Алексею Леонидовичу всего живее:
— Прощай, брат, — говорил он, надевая шляпу Дебрянского. — Мне пора.