— Лалица, прости меня, я больше не верю во все это…
Лала вскрикнула, точно раненая.
— Не веришь? Но разве мало я показала тебе могучих тайн и грозных знамений? Чем же мне тебя уверить? Чудес тебе надо? Новых чудес?
— Лала, я не сомневаюсь, что ты можешь творить чудеса, на которые не способны другие люди…
— Слушай! Хочешь, я не скажу тебе больше ни слова — буду молчать, но с тобою заговорит человеческим голосом Цмок? Он повторит тебе все мои слова, увещания и угрозы…
— Это лишнее, Лала. Граф Гичовский не имеет твоих сверхъестественных даров, однако еще недавно заставлял говорить бутылку на столе и ножку стула, и ручку у двери, и часы на стене…
— Жалкое существо! Ты уже подозреваешь меня, что я фокусница, что мне равен может быть какой-нибудь чревовещатель!.. Хочешь, я обращу Цмока в палку, как когда-то еврей Моисей? Хочешь, день померкнет в твоих глазах, море взбесится и польется на террасу? Хочешь, вот эти столы и стулья будут плясать и кружиться пред твоими глазами? Хочешь, я буду говорить на языках, которых не знаю, и отвечать на вопросы, которых не слышу ушами и не вижу глазами?
— Лалица, это излишне. Я знаю силу твоего наваждения. Я испытывала его десятки раз.
— Все знаешь, все помнишь, со всеми согласна и — ничему не веришь?
— Лалица, порою мне кажется, что все, что было между нами, осталось во сне…