— Нечего сказать: хороши ваши женщины! — зудитъ Бальзаминовъ.
— Да ужъ и мужчины ваши хороши! — отзуживается Ничкина.
— Да ужъ и женщины!!!
— Да ужъ и мужчины!!!
Занятіе сіе можно было бы, по справедливости, назвать празднымъ, если бы, къ сожаленію, оно не было занятіемъ боговъ. Ибо, по миѳологіи греческой, еще Зевесъ и Гера вели диспутъ на эту безысносную тему, и, когда нѣкто Тирезій, имѣвшій всѣ основанія судить о любви обоихъ половъ, попробовалъ рѣшить ихъ споръ, Гера наказала его слѣпотою. Вотъ оно какъ — въ старину-то! И, хотя Тирезій клялся и божился:
— О, пресвѣтлая богиня! Сама же требовала ты отъ меня, чтобы повѣдалъ я тебѣ чистую правду!
Тѣмъ не менѣе — глаза къ нему не вернулись.
Тирезіи въ отечествѣ нашемъ обрѣтаются въ умаленіи, но Бальзаминовыхъ и Ничкиныхъ не орутъ, не сѣютъ, сами плодятся. И — хоть ты что — ни о чемъ другомъ думать они не хотятъ:
— Женщины ляка!
— Мужчины бяки!