В душном вагонном тепле Иван Афанасьевич как-то сразу успокоился, и отошел от него терзавший его страх. Водка, выпитая им на полустанке, начала приятно его греть и наводила привычные веселые мысли. Из угла своего, прижатый к стенке дюжим попом в меховой рясе, а насупротив имея долговязого студента, которого острые колени толкались в его колени, Иван Афанасьевич, как хорек из норки, поглядывал по вагону, оценивая едущих женщин глазами и опытом старого потаскуна и волокиты и думая, что, если бы переезд до губернского города был дольше да не так бы полон был вагон народом, непременно бы он которую-нибудь и "подманул". Дело знакомое, бывалое: только пошептаться с кондуктором и войти в компанию с бригадой... бутылка водки, дюжина пива... сейчас предоставят служебное отделение либо откроют во втором классе купе: блаженствуй!.. Вон ту бы белокуренькую девчонку, что заплетает на ночь жиденькую косичку свою, держа голубую ленточку в зубах: подросток еще, не сложилась, тощий цыпленок порционный, а уже видать, что не невинная,-- ишь глаза-то какою синевой окружила!.. Либо вон ту кривую толстуху в голубой кофте с зелеными линялыми пятнами по бокам: надо думать, чья-нибудь господская няня или экономка... в доме этакие строги -- не подойди к ней, солидность свою соблюдают и младшим пример дают... а вот этак, в дороге, нет их охотнее на амур со случайным проезжим человеком, чтобы, значит, здравствуй и прощай, моя твою не видала, а и увидала -- не признала... Весноватая сборщица на монастырь с книжкою... Купеческая вдовица либо мещанка из зажиточных, с утиным носиком, вся в черном -- из тех, что мыкают свое вдовье горе по мужским обителям... А уж всех доступнее вон та, черная с пером шляпа, как воронье гнездо над желтым личиком, с дерзкими бесцветными глазами... сразу видать, что за птица! Была на побывке в родной деревне, а теперь опять в Питер едет хвост трепать по панели... С этою и кондуктора угощать не надо, только вызвать на тормоз -- рубль посулил, а после обманул,-- небось скандала в поезде поднять не посмеет...
И Иван Афанасьевич не утерпел, подмигнул пышноперой девице. Но проститутка беглым профессиональным взглядом скользнула по его облезлой шапчонке и потертой шубейке бутылочного цвета и отвернулась к окну, не удостоив заигрывающего претендента даже презрением... Это оскорбило Ивана Афанасьевича, он тоже отвернулся к своему окну и с внезапною сердитою слезливостью замигал воспаленными глазами в ночную темноту, океаном струившуюся навстречу поезду мимо густо-потного, дребезжащего в сотрясении громыхающей оконницы стекла... И думалось ему о том, что вот он стар, нищ, оборван, унижен, противен -- и даже какая-нибудь проститутка жалкая, жмущаяся, подобно ему самому, в уголке вагона третьего класса и, наверное, едущая даром, на заячьем положении, милостями бригады -- известно чем купленными,-- и та от него отворачивается, брезгует им, и для нее он уже не мужчина...
-- Дрянь!.. Очень ты мне нужна!.. Как же!.. Не видал я таких!.. У меня, может быть, бывали женщины, которых князьям и графам не видать...
И торжествующие, злорадно и весело замелькавшие воспоминания прошедшей молодости, удачливой, богатой, проказливой, пьяной и блудливой, съели огорченный гнев...
Да что молодость, усмехался он про себя, тогда -- диво ли? Я в гору шел, богат был, собою недурен, в обществе вращался -- известно, жених для хороших невест, для барышень милый любовник... Что молодость! Давний сон... Иной раз подумаешь -- сдается, может быть, и не было вовсе... Может быть, сразу так и жизнь-то: нищим, с запачканным формуляром, в скитании по чужим людям, которые кое-как, с грехом пополам кормят хлебом, поят водкою, дарят обносками, суют в руку мелкие подачки и дают упавшему человеку какой-нибудь кров над головою и всем тем покупают его и в шуты, и в лакеи, и в сводники... Сколько лет тянется подобная жизнь? Да уж близко к тому, чтобы перегнуть на третий десяток... Довольно времени, и было отчего поколеть. А он -- вот, хоть пощупай, жив и бодрого духа не теряет! А что помогло ему выдержать, что скрашивало ему это его собачье житье? Женщины! Без них -- лопнул бы в каторге этой приживальщицкой на первый же год, как осенила его судьба разорением и позором и выкинула за круг порядочных людей без надежды на возвращение. Без женщин, заступниц и баловниц, давно босячил бы, а того вернее, околел бы где-нибудь под забором... А с ними...
И сердце в Иване Афанасьевиче радостно и самодовольно усмехнулось:
"Брось ты меня на остров необитаемый, к эфиопам каким-нибудь людоедным -- я и там не погибну, потому что уж найдется же такая черномазая Аида, которая меня пожалеет и не оставит без ласки... не даст пропасть червем капустным... Вон как теперь Анисья, облом трехполенный... Она работает, а я с того живу... А -- по существу рассуждая -- что мне еще нужно? Ничего такого, в чем бы я не мог обойтись самою малостью. Жил в палатах -- живу в мурье, ел фрикасеи с бламанжеями -- тарань лопаю, и предоволен, пил шампанское и ликеры дорогие -- теперь на двадцатку водки променяю ведро хоть самого что ни есть "Либфрауенмильху" {"Молоко любимой женщины" (нем.); вино.} и не почувствую себя в убытке, ходил во фраках и визитках от лучших портных, а ныне -- в такой капот облачен, что можно сказать: просто страм-пальто!.. Даже вон уличная тварь поглядела и рванью коричневою меня поняла, закобенилась. И сделайте ваше одолжение, и не надо... Ха-ха-ха!.. Ваше при вас и останется, а -- что было наше, так этого уже от нас не отнять; прошлое уничтожить -- дудки-с!-- сам Господь Бог не в состоянии.
И еще картина встала пред ним -- самая значительная и яркая, самая важная и тайная во всей его жизни... Тринадцать лет назад... Знойный лесной полдень... Стоит под вековым дубом на глухой поляне, от которой ближе двух верст -- ни жилья человечьего, она -- нынешняя Ивана Афанасьевича хозяйка, Виктория Павловна Бурмыслова, которой теперь он паче огня боится и которой загадочная повелительная телеграмма, лежащая в его бумажнике, заставляет его сердце стонать от испуга и виться, точно бересту в печи... Девятнадцать лет ей тогда было, царь-девице, красавице из красавиц, умнице-разумнице, своевольнице, гордячке... И кто только за нею не ухаживал! Каких красавцев, богатырей и умников она у ног своих не видала. Князь Белосвинский, из первых вельмож, миллионер, имение -- герцогство целое, сватался-сватался, а она ему -- все отказ да отказ... так он, любви-то не могши преодолеть, и остался на весь век неженатым, гуляет где-то за границею в холостом состоянии, и -- не дай Бог помрет, тысячелетний род его прекратится... Ну, Ивану ли Афанасьевичу было зариться на этакую царственную паву?.. Да и не терпела она его, в глаза обзывала -- из мифологии -- сатиром блудливым... А он -- из всех мужчин, которые вокруг нее толпились, молясь на нее, как на свое божество,-- один проник в ее истинную натуру и решил попробовать своего счастья... И в душный лесной полдень на глухой поляне под вековым дубом умел такие слова сказать гордой красавице, такою страстною чарою помутить в ней разум, такою властною мужскою ласкою ее обойти, что -- сама не своя,-- как овечка, стала в руках его строптивая львица, божество живое, послушною рабою пошла за ним в глубь лесную и там, на дне оврага Синдеевского, предала ему свою девичью красу... И потом, что еще лета оставалось, была она его любовницей -- тайною, жадною и пламенной, покуда не пришла осень и не увезла красавицу в Петербург... И все кончилось... Как нитка оборвалась!
Жмурится Иван Афанасьевич, и плывет перед ним прекрасно-смуглое тело в солнечных сквозь листья кружках, будто из слоновой кости выточенное, сверкают глаза-брильянты, сверкают зубы-перлы в кораллах-устах.
А теперь панельная дрянь нос воротит... Что? Молодость? Черта ли! Мне тогда под сорок подкатывало, и волос седой в бороде и на висках просвечивал, и лысина хоть и невеликая еще, а уже обозначалась, и рубины эти вот на носу хоть не горели жаром, а уже поблескивали... И нищий я был такой же... И перед ее же поклонниками должен был дурака ломать... по целым ночам заставляли на гитаре играть ради хлеба насущного... при ней же и плясал, и через голову кувыркался, чтобы изверга Ореста Полурябова или Федьку Наровича тешить!.. Да! Хи-хи-хи! Кому посмеешься, тому и поработаешь. Они по ней умирали, а она мне досталась... Что? Молодость? Нет, это не от молодости, а от счастья... Счастье мое, значит, было тогда со мною... а потом вот отвернулось счастье -- и пошли мои бедушки да полубедушки...