Иван Афанасьевич в величайшем любопытстве и изумлении поклялся всеми страшными клятвами и присягами, что будет нем, как рыба, и даже протянул руку к стоявшему в углу фикусу, изъявил готовность съесть столько земли, сколько Виктория Павловна прикажет.
Тогда она, глубоко вздохнув и не глядя на него, сказала голосом, упавшим, но как будто успокоенным:
-- Хорошо... Помните же!.. Я вам поверю... Ну вот...
Глубокий вздох опять прервал ее речь, и она с усилием, судорожною дрожью исказившим лицо, договорила:
-- Дело касается, конечно, наших с вами милых похождений в том лете...
Иван Афанасьевич, живо читая на лице ее, как она теперь относится к этим "милым похождениям", сделал шаг вперед, положил руку на сердце и сказал с благородством:
-- Виктория Павловна, к чему вам себя беспокоить? Это -- верьте слову -- как в могиле... Не лучше ли вам не вспоминать?
Сам же думал в эту минуту: "Не иначе, как она думает мне в награду за скромность мою отсыпать сотнягу-другую... Вот был бы ловкий коленкор!"
Но Виктория Павловна, давясь новым вздохом и бледнея, возразила:
-- Совсем нерадостно вспоминать мне это, Иван Афанасьевич, и вдвое неприятнее вот так -- пред вами вспоминать, но если уж я сама вспоминаю, то, значит, вспомнить надо...