Виктория Павловна, держа глаза опущенными в землю, отвечала, и брови у нее полезли одна к другой:
-- Я не себя и имела в виду... Вообще...
Дина почувствовала себя несколько уязвленною и гордо вскинула хорошенькую головку свою в пушистом золоте кудрей.
-- Ах, вы -- вообще... в виде правила, провозглашаемого от имени исключения, которого оно не касается... А вы не находите, что это несколько надменно? Я, может быть, тоже не "вообще"?
Виктория Павловна подняла веселые глаза на ее разобиженное личико и резво, искренно рассмеялась:
-- Какой вы задорный цыпленок, Дина!.. Ужасно вас люблю... И еще спрашивает, почему она не такая, как мы...
Но Дина ее ласковым тоном не умилостивилась, а произнесла учительно и резко:
-- Всякое прикрывающее крыло есть в то же время и ярмо... Согласны?
-- Совершенно, моя милая,-- подтвердила Виктория Павловна, обнимая ее за плечи,-- а уж если угодно знать, то, пожалуй, к тому и весь бунт мой... Или, пожалуй, наш, потому что в нем мы и с вашею мамою, и с Женькою сумасшедшею сестры... Весь наш бунт сводится к тому, что не желаем мы принимать ярма под видом крыла... А так как нет на свете крыльев безъяремных, то не надо их вовсе... пропади они от нас, женщин, оба эти удовольствия -- и ярмо, и крыло!.. Полагаю, что нового вам ничего не говорю. От мамы своей вы, наверное, уже слыхивали подобные формулы и аллегории...
-- Ну да, конечно... мама -- феминистка...-- подтвердила Дина, нельзя сказать, чтобы слишком уважительным тоном, и даже, пожалуй, не без насмешки в голосе.-- Как же, в некотором роде столп движения... Но... разве и вы? Вот не ожидала...