Но, всетаки, -- "Распутин" -- не эпопея, а опять (в который раз?) -- публицистическо-памфлетный роман.
Особенно явно замечается эта публицистичность в изображении, бледном и схематичном, покойнаго Государя и Царской Семьи.
Нередко автор хочет казаться благостным, но его благость -- в лучшем случае, доброта и благость к угнетенной страданиями земле. Причем, нередко и эта доброта заглушается взрывами гневной злобы, вскрывающими, как много накопилось в душе Наживина -- чувств непрощающих. Эта злоба -- обоснована, ее трудно не разделять, она полна пафоса гражданственности, -- но никогда еще пафос гражданственности не создавал эпопеи.
Для восхождения же на высоту -- Наживин слишком земной, и даже земляной, безкрылый; он не только не может, он не хочет отрываться от живого, нутряного тепла, родной стихии, менять ее на суровый и гордый холод одиночества на вершинах. Поэтому, роковым образом, его кругозор суживается земными пространствами; в этой области, недалеко от себя, он видит верно и четко, -- но всеобщаго, эпопейнаго охвата темы у него быть не может.
Наконец, несмотря на всю свою тяготу к эмоциональному, Наживин слишком разсудочен, слишком рационалист и логик, чтобы у него могло явиться вдохновенное кипение дионистическаго огня.
И в результате грандиозная и интересная тема -- не осилена, не выявлена: эпопея -- не вытанцевалась. Одним "любопытным" романом больше -- и только.
Владимир Кадашев. Невытанцовавшаяся эпопея (Ив. Наживин: "Распутин". Роман - Том I) // Эхо. "Aidas". Иллюстрированное приложение к газете "Эхо". 1923. No 15. С. 13.