Въ поѣздѣ, на которомъ я уѣзжалъ, я встрѣтилъ предсѣдателя конгресса Альбиссера. Его провожало нѣсколько сотъ рабочихъ, съ которыми онъ долго прощался, обмѣниваясь восклицаніями и пожеланіями.
Когда поѣздъ тронулся, онъ, все еще не успокоившись отъ волненія, вдругъ обратился ко мнѣ:
-- Вы, кажется, были на конгрессѣ, не правда-ли? Ну, что, "кажете?
-- Весь вопросъ въ томъ, насколько объединеніе партіи съ Грютли крѣпко и серьезно.
Мой собесѣдникъ разсмѣялся.
-- Вы не знаете швейцарцевъ. Двадцать лѣтъ пришлось работать, пока добились этого объединенія, но разъ оно состоялось -- кончено! Теперь каждый грютліанецъ чувствуетъ себя больше членомъ партіи, чѣмъ грютліанцемъ.
-- Мнѣ еще показалось немного страннымъ, что у васъ на конгрессѣ не выступали принципіальные вопросы, которые такъ волнуютъ теперь другія партіи въ Европѣ. Неужели у васъ такое единодушіе?
Президентъ не сразу мнѣ отвѣтилъ.
-- Полнаго единодушія и у насъ, конечно, нѣтъ,-- отвѣтилъ онъ,-- но нѣтъ и раскола. Преобладающимъ направленіемъ является у насъ бернштейніанство -- и съ этимъ приходится мириться. Что подѣлаете! Страна наша -- крестьянская, а крестьяне практики. Намъ приходится работать помаленьку, у земли. Къ тому же, при нашихъ учрежденіяхъ, при той широкой политической свободѣ, которою мы пользуемся, иная дѣятельность и невозможна...
Въ этихъ нѣсколькихъ словахъ предо мною выступилъ опять-таки узкій практикъ швейцарецъ, который дальше своего носа ничего не видитъ...