-- Да, такой вот голубой, волнующейся равнины нет у вас, в Риме! -- сказал он, указывая на море. -- Море -- краса земли! Оно же и мать Венеры, и... неутешная вдова венецианских дожей! -- прибавил он, улыбаясь.
-- Венецианец должен особенно любить море! -- сказал я. -- Смотреть на него, как на бабушку, которая баюкает его и играет с ним ради своей прекрасной дочери -- Венеции.
-- Она уже более не прекрасна! Она склонила голову под ярмо! -- возразил Поджио.
-- Но ведь она же счастлива под скипетром императора Франца?
-- Почетнее быть королевой на море, нежели кариатидой на суше! Однако венецианцам, кажется, не на что жаловаться. Впрочем, я мало смыслю в политике; другое дело -- в красоте! И если вы -- в чем я не сомневаюсь -- такой же поклонник ее, как я, то полюбуйтесь вот на дочь моей хозяйки! Она идет просить вас разделить со мною мою скромную трапезу. -- Мы вошли в маленький домик на берегу. Вино нам подали хорошее, и сам Поджио был так мил и непринужденно весел, что никто бы не поверил, будто его сердце истекает втайне кровью. Я просидел у него часа два, пока не пришел мой гребец спросить меня, поеду ли я сейчас обратно, -- на море собиралась буря, и между Лидо и Венецией уже ходили огромные волны, которые легко могли опрокинуть легкую гондолу.
-- Буря! -- воскликнул Поджио. -- Давненько я жажду полюбоваться бурей! И вам не следует упускать такого случая. А к вечеру она уляжется. Если же нет, вы переночуете у меня, и пусть себе волны поют нам колыбельные песни!
-- Я без труда найду здесь себе другую гондолу! -- сказал я гребцу и отпустил его.
Буря громко застучала в окно. Мы вышли. Заходящее солнце освещало темно-зеленое взволнованное море; пенистые гребни волн то взлетали к облакам, то опять ныряли в бездну. Вдали, на горизонте, где грозовые облака громоздились, как вулканы, извергавшие пламя, виднелись корабли; скоро, однако, они скрылись из виду. Волны стеной лезли на высокий берег и обдавали нас дождем соленых брызг. Чем выше вздымались волны, тем громче смеялся Поджио, хлопал в ладоши и кричал "браво". Пример его заразил и меня; мое больное сердце как-то ожило среди этой смятенной природы. Свечерело. Мы вернулись домой. Я велел хозяйке подать нам лучшего вина, и мы стали провозглашать тосты в честь моря и бури. Поджио запел песню о любви, ту самую, которую я слышал на корабле.
-- За здоровье венецианских красавиц! -- сказал я, а Поджио ответил мне тостом в честь римлянок. Посторонний принял бы нас в эту минуту за двух беззаботных юношей.
-- Римлянки слывут первыми красавицами! -- сказал Поджио. -- А вы что скажете о них? Только будьте искренни!