На четвертый день нам с Федериго было прислано приглашение от профессора Маретти и его супруги Санты. В первую минуту я было подумал, что это ошибка: я ведь не знал этих лиц, а между тем приглашение относилось главным образом ко мне, и я уже должен был ввести в дом Федериго. Из расспросов я, однако, узнал, что Маретти -- ученый археолог и что синьора Санта только что вернулась из поездки в Рим, -- вероятно, мы познакомились с нею в пути. Значит, это была наша неаполитанка!
Вечером мы с Федериго отправились по приглашению. В ярко освещенном салоне мы нашли уже довольно большое и веселое общество; блестящий мраморный пол отражал яркие огни канделябров; огромный камин, огороженный решеткой, распространял вокруг приятную теплоту.
Хозяйка дома, синьора Санта, -- мы ведь уже знаем ее имя, -- встретила нас с распростертыми объятиями. Светло-голубое шелковое платье очень шло к ней; не будь она так полна, ее бы можно было назвать красавицей. Она представила нас обществу и просила быть как дома.
-- У меня собираются лишь одни мои друзья! И вы скоро познакомитесь со всеми! -- Тут она принялась называть нам имена всех гостей по порядку. -- Мы болтаем, танцуем, занимаемся музыкой, и часы летят незаметно. -- Она указала нам место. Затем какая-то молодая дама села за фортепиано и запела ту самую арию из оперы "Дидона", которую пела Аннунциата. Но впечатление получалось уже совсем не то, ария не хватала меня за душу. Пришлось все-таки вместе с другими поаплодировать певице, которая вслед за тем принялась играть веселый вальс. Трое, четверо из кавалеров пригласили дам и пошли кружиться по гладкому, блестящему полу. Я отошел к окну, где стоял маленький, подвижный человечек с какими-то стеклянными глазами; он низко поклонился мне; я уже и раньше обратил на него внимание -- он, словно гном, беспрерывно шмыгал из двери в дверь. Чтобы завязать разговор, я заговорил об извержении Везувия и об эффектном зрелище огненной лавы.
-- Все это ничто, друг мой, -- ответил он, -- ничто в сравнении с извержением девяносто шестого года, которое описывает Плиний. Тогда пепел долетал до Константинополя. Да и в мое время в Неаполе ходили с зонтиками в защиту от пепла, но Неаполь и Константинополь -- большая разница. Классическое время во всем выше нашего! В то время приходилось молиться: "Serus in coelum redeas!"
Я заговорил о театре Карлино, а собеседник мой свернул на колесницу Фесписа и прочел мне целую лекцию о трагических и комических масках. Я упомянул о смотре войск, а он сейчас же принялся рассматривать древний способ ведения войны и командования целой фалангой. Единственный вопрос, который он сам задал мне, был -- не занимаюсь ли я историей искусств и археологией? Я ответил, что меня интересует мировая жизнь вообще, но что особенное призвание я чувствую к поэзии. Собеседник мой захлопал в ладоши и продекламировал.
О decus Phoebi, et dapibus supremi
Grata testudo Jovis!
-- Ну, уж он поймал вас! -- сказала, смеясь, Санта. -- Теперь вы, наверно, с головой ушли во времена Сезостриса. Но наше время предъявляет к вам свои требования, -- вас ожидают дамы, вы должны танцевать!
-- Но я не танцую! Никогда не танцевал! -- ответил я.