-- Можешь и должен! -- сказал Фабиани твердо и повлек меня к карете. Я должен был рассказать ему все. -- Надеюсь, что ты не импровизируешь? -- спросил он с улыбкой, когда я дошел до приключения в разбойничьей пещере. -- Все это до того романтично, что рассказ твой кажется скорее продиктованным фантазией, нежели памятью!.. Ну, это чересчур сурово! -- отозвался он, узнав содержание письма Eccellenza. -- Но видишь ли, он оттого так строго и отнесся к тебе, что любит тебя. Ты, однако, надеюсь, не выступал еще на театральных подмостках?
-- Вчера вечером! -- ответил я.
-- Смело! Ну и что же?
-- Я имел огромный успех! Меня вызвали два раза!
-- Вот как! -- В тоне его звучало сомнение, которое больно уязвило меня, но чувство благодарности, которой я был обязан его семье, сковало мои уста. Мне было неловко предстать перед Франческой; я ведь знал ее строгие принципы. Но Фабиани шутливо успокаивал меня, говоря, что на этот раз дело обойдется без грозной проповеди, маленькой же головомойки я заслуживал.
Мы подъехали к гостинице.
-- А, Фабиани! -- воскликнул молодой, щегольски одетый и завитой господин, бросаясь ему навстречу. -- Хорошо, что ты приехал! Твоя синьора ждет тебя не дождется. А! -- прибавил он, увидев меня. -- Ты привез с собой молодого импровизатора!.. Ченчи, не так ли?
-- Ченчи? -- повторил Фабиани, удивленно глядя на меня.
-- Я выставил это имя на афише! -- ответил я.
-- Вот как! -- сказал он. -- Что же, это умно!