-- Конечно! Не так ли? -- спросил Дженаро церковного сторожа.
-- Eccellenza прав! -- ответил он.
-- Это недоразумение! -- возразил я, поближе присмотревшись к саркофагу. -- Александр не может быть погребен здесь; это противоречит всем историческим данным. На гробнице только изображено триумфальное шествие Александра, вот отчего, вероятно, ее и прозвали Александровой! -- При самом входе в церковь нам уже показывали подобный же саркофаг с изображением триумфа Вакха; он был взят из одного из древних храмов в Пестуме и теперь украшал могилу какого-то князя; на древнем саркофаге помещалась и мраморная статуя князя, изваянная современным художником. Рассматривая так называемый саркофаг Александра, я вспомнил о первом саркофаге, и мне пришло в голову, что оба одинакового происхождения. Соображение это показалось мне довольно остроумным, и я принялся горячо развивать свою мысль, но Дженаро отозвался на это только сухим "может быть", Франческа же шепнула, что мне некстати воображать себя умнее и знающее Дженаро. Я почтительно замолчал и стушевался.
Вечером, незадолго до "Ave Maria", мы сидели с Франческой на балконе гостиницы. Фабиани гулял с Дженаро, и мне было предоставлено занимать синьору.
-- Что за дивная игра красок, -- начал я, указывая на молочно-белое море, начинавшееся у конца улицы, вымощенной широкими плитами лавы, и уходившее в пурпурную сияющую даль. Горы были окрашены в темно-синий цвет; такого богатства красок я не видывал в Риме.
-- Облако уже пожелало нам felissima notte! -- сказала Франческа, указывая на облачко, отдыхавшее на горе выше разбросанных по ней вилл и оливковых лесов, но гораздо ниже древнего замка, достигавшего зубцами своих башен почти до самой вершины горы.
-- Вот где хотел бы я жить! -- сказал я. -- Обитать высоко над облаками и оттуда любоваться вечно изменчивой красой моря!
-- Да, там бы ты мог импровизировать на просторе! -- улыбаясь, ответила Франческа. -- Только никто не услышал бы тебя там, а это ведь было бы для тебя большим лишением, Антонио!
-- О да! -- так же шутливо сказал я. -- Если уж быть откровенным, то, по-моему, импровизатору не обойтись без рукоплесканий, как дереву без лучей солнца! Это лишение, мне кажется, и угнетало Тассо в темнице не меньше, чем его несчастная любовь.
-- Милый мой! -- прервала она меня серьезным тоном. -- Мы говорим о тебе, а не о Тассо. При чем тут он?